Я останавливаюсь, не доходя до деталей, вспоминая, что разговариваю с ребенком и, наверное, мне нужно следить за тем, что именно я говорю. Особенно, когда он сам тоже пострадал от огня. Но Гас не выглядит напуганным или расстроенным из-за моей истории. На самом деле, как раз наоборот. Его глаза распахиваются от интереса, практически умоляют о том, чтобы услышать больше.

— Это так круто звучит, — говорит он искренне. Я хочу сказать ему, что он не прав. Это не круто. Та крыша, которая обрушилась на меня, разрушила мою жизнь.

Разрушила… все.

— Я попал в автомобильную аварию, — делится он со мной без единой паузы. — Доктора говорят, что я чудо, что, думаю, довольно круто. Не так круто, как пожарный, но…

На его лице появляется нерешительность, он расстроен тем, что у него нет истории покруче, чтобы рассказать, как у него появились шрамы. Словно если бы у него была лучшая история, наличие ожогов… стоило бы того.

— Я думаю, быть чудом довольно круто, — говорю я неожиданно.

— Правда? — его глаза светятся.

Я киваю.

— Конечно.

Не знаю, почему я это сказал. Я не знаю, почему ощущаю эту потребность вообще говорить что-то. Хотел бы я, чтобы кто-то смотрел на меня с таким вот восхищением от того, что я выжил, вместо жалости и ужаса, которые получаю. Может, потому, что этот парнишка слишком молод, чтобы сталкиваться с такими взглядами, не имея уверенности в себе, чтобы пройти через это. У него должен быть шанс на нормальную жизнь. Двигаться дальше без постоянных оглядок на то, что было в прошлом. Но потом я понимаю, что сам здесь по тем же причинам. Что мне нужно сконцентрироваться на собственном восстановлении. Достичь своих собственных целей… какими бы они ни были. Я здесь не для того, чтобы быть каким-то наставником для ребенка. У меня нет на это времени. Я сажусь прямее на своем стуле, распрямляя спину и плечи, готовясь поднять свою сумку и двигаться дальше — в одиночестве.

— Послушай, парень, — начинаю я, но отвлекаюсь на доносящиеся через всю комнату голоса из открывающейся двери кабинета. Первым выходит Льюис, придерживая дверь открытой после себя. По мне протекает облегчение от того, что мы с Гасом больше не наедине, и теперь я смогу сбежать и при этом не быть грубым по отношению к этому ребенку.

Я наклоняюсь, чтобы поднять свою сумку, но застываю, услышав звук ее голоса. Он мягкий и плавный, но пронизан острыми краями, которые наполняют воздух в комнате. Никогда еще звук голоса не замораживал меня. На работе, вопли и крики только быстрее подталкивали меня на конкретные действия. Дома, крики и стоны только подталкивали к каждому следующему движению. Но это? Этот голос делает меня неподвижным.

Но самое лучшее? Она говорит с акцентом.

Мне наконец-то удается выпрямиться и встать в полный рост в поисках той, которая обладает этим голосом.

— Гастон, — она переводит взгляд с меня на Гаса и обратно.

Гастон?

Французский акцент?

На мгновение я оглядываюсь на Гаса, ровно настолько, чтобы увидеть, как его уши становятся красными.

— Мам, мы же говорили с тобой об этом, — говорит он сквозь стиснутые зубы.

Как может эта женщина быть его мамой? Она такая… привлекательная. И молодая.

Длинные каштановые волосы приподняты вверх, они открывают ее лицо, демонстрируя длинную шею. Ее кожа без изъянов, что не часто увидишь в этом месте. Бледность ее кожи только подчеркивает ярко красные лепестки роз, нарисованные на ее блузке; воротник немного раскрыт, и это гипнотизирует меня. У нее выразительные карие глаза, а ресницы настолько длинные, что я вижу их со своего места. Я никогда не замечал такие вещи. Обычно мой взгляд довольно быстро перемещается на юг, но с ней… я не могу перестать смотреть на ее лицо.

— Извини. — Она делает все возможное, чтобы скрыть свою улыбку. Она знает, что как-то смутила его.

Ее голос, словно шелк, и мне становится интересно, как будут звучать другие слова, слетающие с ее губ. Она снова смотрит на меня и слегка выгибает одну бровь — как будто молча спрашивая меня, кто я такой.

Хотел бы я знать ответ.

Я открываю рот, пытаясь, по крайней мере, сказать свое имя, но у Гаса другие планы. Его громкий, униженный выдох заполняет комнату и привлекает взгляды всех, в том числе и ее взгляд возвращается к нему.

— Пойдем, — говорит он, поднимая свою небольшую спортивную сумку. Он даже не оглядывается назад, пока направляется к двери, игнорируя всех, мимо кого проходит.

Чувство вины за то, что смутила своего сына, отражается на ее лице. И за что? За то, что назвала его настоящим именем? Ну и что, если оно французское и немного неуместно для Центральной Америки — это имя, которое она выбрала.

Мой взгляд впервые спускается южнее, но не по тем причинам, о которых вы подумали. Она неловко перекладывает, по крайней мере, четыре книги и нелепое количество брошюр с одной руки в другую, пытаясь удержать их, пока складывает их в сумочку.