Немного помолчав, Себастиан поинтересовался:

— А потом ты когда-нибудь бывал у команчей?

— Естественно! — не промедлил с ответом Рафаэль, но был вынужден признать:

— Дон Фелипе и его подручные — священники и преподаватели — неплохо поработали со мной. Я понял, что команчи могли бы принять меня как блудного сына назад. Но сам я не смог бы теперь жить среди них и поступать, как раньше. Я слишком много знал теперь об окружающем мире и вопреки собственной воле все-таки превратился в испанского внука, заполучить которого дон Фелипе хотел за любую цену.

По выражению лица Рафаэля Себастиан понял, что тому не хотелось бы продолжать эту тему. И через несколько секунд, затянувшись сигарой, Рафаэль сказал:

— Я думаю, мы обсудили мое индейское прошлое достаточно подробно. Больше я не намерен рассуждать о том, что произошло много лет назад.

Он чуть ли не со злобой повернул лежащее на земле седло и положил на него голову, устраиваясь на ночлег. Отблески костра таинственно освещали его. Надвинув сомбреро глубоко на глаза, он по-испански пожелал спокойной ночи:

— Буэнос ночес!

Себастиан не мог заснуть, думая о том, что узнал неожиданно для себя. Потом молодость взяла свое, и он, отключившись от действительности, заснул, ни разу не вспомнив о Бет и своем разбитом сердце.

А Рафаэль не спал, хотя со стороны любой сказал бы, что этот человек погрузился в глубокий и безмятежный сон. Разговор растревожил его. Ему было трудно ответить на вопросы Себастиана о жизни среди команчей вовсе не потому, что это будило угрызения совести или какие-то болезненные воспоминания — просто в его не очень длинной жизни более счастливого периода не было.

Поняв, что сейчас ему не заснуть, Рафаэль откинул плед и сел. Помешивая угли затухавшего костра, он достал головешку, от которой удалось раскурить тонкую сигару. Но и она не помогла ему успокоиться — слишком сложны были его воспоминания о том времени! Взглядом человека, готового на убийство, посмотрел он на Себастиана:

— Черт бы его побрал с его вопросами…

Попыхивая сигарой и глядя на то разгорающийся, то гаснущий огонек, он вдруг понял свое заблуждение. Его взбудоражили вовсе не воспоминания о жизни с команчами. Нет! Ему было противно думать о той жизни, для которой он был рожден, — жизни наследника богатой испанской семьи.

Даже сейчас, пятнадцать лет спустя, он помнил начало нового отрезка своей биографии. Помнил свою ярость в те первые дни, когда по распоряжению дона Фелипе его сковали и посадили в грязное подземелье, служившее тюрьмой для узников неукротимого старика.

На лодыжке Рафаэля до сих пор сохранились шрамы от цепи, которой он был прикован к стене подземелья. Туда не проникало ни дуновения ветерка, ни заблудшего лучика солнца.

А дон Фелипе из безопасного укрытия наблюдал за своим пленником, черный шейный платок и длинные свисающие усы делали его похожим на дьявола. Вспоминая все это, Рафаэль заметил, что у него дрожат руки.

О Боже! Как он ненавидел своего испанского деда!

Рафаэль не отрицал, что команчи были жестокими людьми, но это была звериная инстинктивная жестокость. А дон Фелипе был расчетливым и безжалостным инквизитором — ему нравилось ломать Рафаэля и день за днем наблюдать за его унижением.

Рафаэль жестко улыбнулся, вспомнив, как бесился дон Фелипе, когда доведенный до крайнего физического и морального изнеможения его внук все-таки не сдался.

Вот тогда-то и наступила очередь индейских пленников. Рафаэлю пришлось выучить чистейшее кастильское наречие, как потребовал дон Фелипе, и освоить правила хорошего тона. Если бы не опасения за жизнь своих сородичей, он предпочел бы умереть голодной смертью.

Война между доном Фелипе и внуком шла с переменным успехом. Когда встал вопрос о поездке в Испанию, Рафаэль потребовал отпустить обоих индейцев. Дон Фелипе пообещал освободить старшего, а о младшем им еще предстояло торговаться.

Рафаэль на всю оставшуюся жизнь искренне возненавидел Испанию, католических священников, монастыри, сложенные из серого камня, в которых его душу подвергали обработке. Он возненавидел испанцев за их снисходительное отношение к нему как к полудикарю. Но больше всего он ненавидел Испанию за то, что в этой стране родились его дед дон Фелипе и… Консуэла.

Брак с Консуэлой Валадес стал платой за свободу Стоящего Коня.

И в который уже раз дон Фелипе был взбешен тем, что его внук затеял с ним торг, но особенно тем, что у внука была такая же несгибаемая воля, как и у него самого. Казалось бы, деду надо радоваться, что внук унаследовал его стальной характер, но тот не мог простить Рафаэлю кровь команчей, текущую в его жилах.

Испанские друзья дона Фелипе засыпали цветистыми комплиментами образованность и манеры Рафаэля, но старика это вовсе не радовало. Он помнил, что за это ему пришлось отпустить двух опасных команчей, а те не станут менять своих привычек. Они по-прежнему будут грабить и убивать белых, а может быть, даже станут еще более жестокими.