– Он не водопроводчик, – засмеялась Калла. – Но у него наверняка есть трос для прочистки. Есть у тебя трос, Фрэнк?

– Конечно.

Ники посмотрел на Каллу:

– Видишь? У него есть трос.

– Видим-видим. У него есть трос.

Пичи ущипнула Ники, чтобы отвлечь от водопроводной темы. Ники был начисто лишен интуитивного ощущения разницы между важными людьми и людьми обыкновенными и не различал, что уместно говорить в присутствии первых, а что – в обществе вторых. Фрэнк Арриго явно был на пути к тому, чтобы стать человеком важным, но Ники догадался бы об этом последним. Это была одна из многих мелочей, раздражавших Пичи в женихе, но она не сомневалась, что уж после свадьбы сумеет восполнить нехватку у Ники социальных инстинктов. Ники окинул Фрэнка оценивающим взглядом. Будь у Каллы старший брат, он смотрел бы именно так. Вроде бы нормальный парень. Впрочем, чувства, которые испытывала Калла к Фрэнку, прочесть у нее на лице было невозможно, так что Ники терялся в догадках: может, ей известно нечто такое, чего он не знает?

Фрэнк Арриго сидел на рабочем столе в костюмерной театра, где Калла готовила костюмы для завтрашнего представления, и крутил ручку оказавшегося там радиоприемника, пока не нашел чистую от помех волну с записью Перри Комо [33] . Костюмерная, большая комната в подвале театра, служила музеем прошедших спектаклей, одновременно являясь цехом, где трудились костюмер и его команда. Огромный стол в центре комнаты окружали металлические табуреты. Там же находился сундук с громадными рулонами незамысловатого бежевого муслина, а рядом такие же рулоны хлопковой ткани в бирюзовых, желтых, оранжевых и синих тонах. Полки были забиты лоскутами в чехлах, ящичками с пуговицами, застежками и нитками, стены украшали фотографии актеров во всевозможных костюмах елизаветинских времен. На гигантской пробковой доске прикололи эскизы костюмов к текущему представлению, рядом с рисунками Бонни повесила список, где перечислила платья, кафтаны, сутаны, юбки и панталоны, использованные в «Двенадцатой ночи».

Большие круглые часы неутомимо тикали над трехстворчатым зеркалом и табуретом перед ним. Часы висели в каждой комнате театра, чтобы стимулировать труппу, напоминая о скором выходе на сцену, – а может, просто потому, что какой-то богатый театрал умер и завещал все эти часы Театру Борелли. Сэм считал, что любое даяние должно служить общему делу.

Фрэнк подхватил тряпичный помидор, нашпигованный булавками, и осмотрел его.

– Ты все тут делаешь сама?

– Иногда приходится. Ты не подумай, мне много помогают. Но времена изменились. У нас была большая труппа, а теперь от нее мало что осталось.

Калла вывернула бархатный кафтан наизнанку, положила его на стол, пригладив, и спрыснула раствором, перед тем как нацепить на вешалку с надписью «Хор», снабдив ярлыком.

– И с костюмами возишься каждый вечер?

– Раз в неделю. Актеры сами заботятся о своих костюмах. Но у нас нет денег на химчистку до самого конца сезона, так что надо выкручиваться.

Калла потрясла бутылку с распылителем на горлышке:

– Водка.

– Обычно, если я на свидании, водка входит в состав коктейля, который я покупаю моей девушке. И она не поливает ею одежду.

Калла рассмеялась:

– Извини, Фрэнк. Добро пожаловать в театр. Этому старому фокусу я научилась от мамы.

Напоследок Калла занялась костюмом Виолы, пышным одеянием из шелковой тафты пурпурного цвета со шлейфом, обшитым золотом. Она бережно положила платье на стол.

– Этот костюм играет в театре, сколько я себя помню. Каждая исполнительница главной роли его носила. Каждая Люциана, и Дездемона, и Офелия. Мы меняли оборки и добавляли другой воротничок или рукав. А зрителям невдомек.

Калла осторожно сбрызнула ткань, чтобы не слишком ее намочить.

– Ты же знаешь, я ничего не понимаю в театре.

– Хочешь поучиться?

– А должен?

Калла засмеялась:

– Хотя бы честно.

– Но меня интересуешь ты.

Калла покраснела:

– Как можно интересоваться мной, не зная, чем я занимаюсь?

– Тебе бы понравилось чистить отстойники?

– Нет.

– И я не ожидаю, что понравится, но… это часть моей работы.

– Весьма справедливо.

– У нас много общего, чтобы интересовать друг друга.

– Ты так думаешь?

– Я уверен. Смотри, у тебя ровно три веснушки на носике безупречной формы.

Фрэнк соскочил со стола и неожиданно для Каллы прижал ее к себе.

– Мои родители полюбили друг друга на танцах в Сан-Донато в 1917 году, перед тем как папа ушел на Великую войну. Ты танцуешь?

Не успела Калла ответить, как Фрэнк закрутил ее по костюмерной, нечаянно наступив ей на ногу.

– Кто ведет, ты или я?

– Сама виновата, это ты вела.

– Нет, не я!

– Я не мог ошибиться. Я брал уроки танцев, – гордо заявил Фрэнк.

– Требуй деньги назад.

– Они не возвращают.

– Печально для твоего счета в банке и для моих ног. – Калла сделала реверанс и вернулась к костюмам.

– Калла, а сколько тебе лет?

– Двадцать четыре, а тебе?

– Тридцать три.

Калла присвистнула.

– Староват для тебя?

– Нет. В этом возрасте папа стал руководить театром.