Рыхлый снег темнеет в марте,

Тают льдинки на окне.

Зайчик бегает по парте

И по карте

На стене.25

Весна, сначала дорвавшись до природы, по-скотски разорвала в необузданной страсти всю её снежную одежду. Но, увидев её неприглядную анорексичную обнажённость, потеряла к ней интерес. И зима, из последних сил пытаясь снизить эффект резкого оголодавшего рывка оголтелой разнузданной весны, заботливо прикрыла льдинчатым шифоном голые обвисшие груди стыдливой природы.

Пахнет снегом и лёгким неуловимым ароматом пробуждающихся к жизни робко набухающих почек деревьев. Под тяжёлыми ботинками хрустят в морозной тишине закостенелые лужи.

Вот же напасть! Эрекция так и не отпускает. И жрать хочется всё сильнее.

Дорога идёт через двор дома. Темно. Какой-то уродец поразбивал все лампочки на фонарях, а коммунальным службам откровенно пофиг на это дело: ходи народ, ломай коленки.

У самой стены дома елозятся два тела. На боку. Мужик трахает тётку.

Подошёл ближе.

Бомжи.

Нестерпимо и омерзительно воняет грязью, застоявшейся сивухой, мочой, экскрементами.

Она мычит в такт его толчкам. Он же, тесно её обхватив, едва приспустив штаны, так что его белая срака кажется несуразной в этой помойке, тычет в неё как маятник: тынс-тынс-тынс-тынс…

Подойдя почти вплотную, и со всего размаха, так чтобы срезонировать с этим «тынс», я вдарил тяжёлым военным ботинком на толстой резиновой подошве в это светлое пятно с чёрной расщелиной. Удар получился такой сильный, что бомжиха отлетела на полметра. Бичара попытался заорать, за что получил второй удар в седалищную кость. Заскулил. Запутался коленями в полуснятых штанах. На корячках уполз за угол дома.

Странное оцепенение нападает иногда – начинаешь думать, а нормальный ли я? – прокрадется какая-нибудь полулегальная шальная мысль, порой извращённая, в обычных условиях вызывающая брезгливое отторжение и рвотное неприятие. Нападёт, и не отвязывается. Каждым мгновением сжимая плотным кольцом необъяснимого и непреодолимого желания. Наваждение, колдовство.

Так случилось и в этот раз. Хотя, может быть, это сказалось трёхмесячное воздержание, пока я в поисках золота лазил по отрогам северного хребта Кокшаал-Тау.

Глядя на скрюченную представительницу прекрасного пола, подумалось: «вот для чего у меня этот ночной приапизм26».

Пристроился сзади. Вонища вдарила в нос, мозг. Тошнотворный смрад чуть не вывернул наизнанку пустой желудок. Но странное дело, болт в моих штанах не только не съежился от отвращения, а, наоборот, огнедышащей баллистической ракетой вырвался из расстёгнутой ширинки и врезался в зловонное влагалище.

Обжигающие липкие внутренние спазмы бомжихи: она хочет, она возбуждена, я хочу, я возбужден.

До предела.

И начинаю её жестоко на всю длину моего восемнадцатисантиметрового органа фигячить. От вони кружится голова, темнеет в глазах. На мгновенье теряю над собой контроль. Ору, как идиот, во всю глотку. Упруго кончаю в неё… Желудок сотрясается в такт потокам спермы, проталкиваемой по каналу. И я, скорчившись, блюю горечно-кислотной пустотой…

… Мокрый конец блестит, вытереть нечем, засунул, как есть в трусы.

Схватил за плечи свою партнёршу, отволок к ближайшей скамье.

– Сиди здесь! Поняла!? Никуда не уходи! – Почти прокричал я. Съёжившись, вжав маленькую головку в плечи, то ли от холода, толи от испуга, словно её собираются ударить, она закивала. Я укрыл её своей курткой – всё равно провоняла – и побежал в магазин.

Целесообразность

Он был тощим, облезлым, рыжим,

грязь помоек его покрывала.

он скитался по ржавым крышам,

а ночами сидел в подвалах.

он был старым и очень слабым,

а морозы порой жестоки.

у него замерзали лапы,

точно так же, как стынут ноги.

но его никогда не грели,

не ласкали и не кормили.

потому что его не жалели.

потому что его не любили.

потому что выпали зубы.

потому что в ушах нарывы.