— Чердак заперт, — ответила черноглазая домовладелица, — и ключ хранится у меня. Никого туда не пускаю. Оконце чердачное разбито, да все недосуг вставить.

— Проверим и чердак, — заявил следователь и продолжил дознание: — А почему вы, госпожа Бендерецкая, утверждаете, что убийца — именно Роман Закряжный? — Он бросил жесткий взгляд на окаменевшего художника. Тот стоял у портрета Петра Великого, рядом возвышалась тучная фигура околоточного.

— Да кость-то баранья — его! — воскликнула домовладелица. — Я ее у него на кухне видела, еще подивилась — зачем она?… Да и господин Закряжный не отрицает, что кость его.

— Хорошо, хорошо. — Вирхов, плотно сжав маленький рот, оглядел собравшихся в помещении людей. Женщины застыли на стульях. Мужчины напряженно следили за беседой, стоя чуть поодаль от стола. — Можете идти к себе. И отдайте ключ от чердака моему помощнику, Павлу Мироновичу, он вас проводит.

Дородная брюнетка с пухлыми щечками, сопровождаемая застенчивым молодым человеком, покинула мастерскую.

Карл Иванович чувствовал подступающую дурноту. Полчаса назад он спускался с художником в квартиру двадцатилетней мещанки Аглаи Фоминой и тот, мыча и запинаясь, сознался, что полированная баранья кость, коей размозжен череп жертвы, находилась прежде у него. Сейчас в квартире работают эксперты, фотографы, полицейский доктор — увы, для полиции нет праздников. После дактилоскопической экспертизы очевидное — виновность Закряжного — подтвердится наверняка.

Вирхов проводил первоначальное дознание подальше от трупа: осмотреть место преступления и жертву он уже успел, а здесь, в мансарде, и просторней, и воздух чище, не стоит мешать экспертам и фотографу.

— Итак, господин Закряжный, подойдите ближе, — пригласил устало Вирхов и, дождавшись, когда подталкиваемый околоточным массивный усач переместится пред его светлые очи, спросил: — И как же ваша баранья кость стала орудием убийства?

— Богом клянусь, не знаю. — На широком лбу художника, у висков, выползая из-под жесткой черной шевелюры, набухали голубоватые жилки.

— А когда вы видели ее в последний раз?

Подозреваемый замялся, глаза его виновато забегали и остановились на мертвенном лице мистера Стрейсноу:

— Не помню, — промямлил он.

— А зачем вы вообще держали у себя дома полированную баранью лопатку?

Художник, не спуская глаз с англичанина, пожал могучими плечами. Растерянность этого крупного человека выглядела по меньшей мере странно.

Сэр Чарльз стоял недвижно, его ледяная невозмутимость и полуприкрытые глаза томили художника.

— Где вы ее обычно хранили? — продолжал наступление Вирхов.

— Где придется, — с трудом выдавил из себя портретист.

Озадаченно помолчав, Вирхов спросил:

— Ну, а откуда она у вас взялась, вы, надеюсь, помните?

— Из бараньего рагу. Аглаша к Рождеству готовила.

Доселе бледное костистое лицо допрашиваемого побагровело.

Среди затаивших дыхание свидетелей предварительного дознания пронесся невольный вздох — несчастная Аглаша погибла от орудия, принесенного в дом ее собственными руками!

Поняв, что с бараньей лопаткой ясности он не добьется, по крайне мере теперь, Вирхов повторил прежний вопрос:

— Когда вы видели последний раз мещанку Фомину?

— Вчера вечером, еще до того, как она отправилась на службу, — нехотя признался Закряжный, отведя наконец взор от окаменевшего англичанина, и уставился на вернувшегося в мастерскую застенчивого помощника следователя. — Аглая Ниловна помогала мне подготовить стол для разговления, одарила куличом…

— А сами вы заходили к ней? — спросил Вирхов.

— Да, — смутился художник, — она как раз на службу собиралась.

— А с какой целью вы к ней заглядывали? — напирал Вирхов.

— Из любопытства… — казалось, к художнику постепенно возвращается дар речи, — заметил я как-то, что вышивает она золотыми нитями на холсте — обычном, но очень большом, — какие-то слова… Одно разобрал — что-то вроде Донского… Все подшучивал над ней, старался выведать… Не о Дмитрии ли Донском идет речь? Думал, заказ какой-нибудь из церкви, да само полотно скромное, безыскусное… Любопытство заело…

— Из любопытства и лишили ее жизни при помощи бараньей кости? — Карл Иванович оценивающе рассматривал вероятного преступника, приходя к выводу, что силы в этом человеке достаточно, чтобы лишить слабую женщину жизни с помощью столь нетривиального оружия.

— Господин следователь! Не убивал я Аглаю! И зачем? — В возмущении художника проскальзывало что-то неестественное, деланное.

— Мотивы убийства мы выясним, — прервал его Вирхов. — А вот почему вы в шлеме, милостивый государь? Что за маскарад?