Однако все труды были бесплодны.

Павший духом Бричкин съел один из двух бутербродов, предусмотрительно захваченных с собой, запил затхлой водичкой из глиняного кувшина с отбитой ручкой. Затем вернулся в остуженную комнату и приготовился ждать. Теперь ему казалось, что злоумышленники обязательно явятся; тут-то он и выяснит, что им надо: хозяин или какой-нибудь не обнаруженный им предмет.

Время двигалось медленно. Софрон Ильич, угревшись под накинутым на себя ватным одеялом, ощущал, что его клонит в сон. Опасаясь заснуть и очнуться беспомощным в лапах преступников, Бричкин вскочил и пробрел в кухню к окну. Низкий подоконник позволял ему встать на колени, опереться локтями о доску и обозреть погруженную в безмолвие Роменскую. Собственно, особо осматривать было нечего. Тусклый фонарь на невидимом перекрестке кое-как освещал фасад дома напротив, на фасаде едва различимыми черными квадратами выделялись окна жильцов, спящих беспробудным сном. На тротуаре и проезжей части лежал разъезженный грязный снег. И ни одной живой души.

Софрон Ильич усилием воли не позволял слипающимся глазам закрыться. Несколько стряхнуло с него сонливость забавное происшествие: в дверь противоположного дома нырнула драная собачонка. «Замерзла, возвращается с любовного свидания домой», — подумал с необычной теплотой Бричкин. Но его идиллический настрой через минуту был разрушен. Дворняжка пулей выскочила обратно, отбежала от дверей, повернулась к ним и залаяла. В дверях бесчувственный хозяин, видимо, из пьянчужек, грозил псине кулаком. Собака не умолкала. Мужик нагнулся, схватил горсть снега, слепил ком и запустил в бедное животное… Собака взвыла, человек повернулся и исчез.

Бричкин расстроился. В такую погоду добрый хозяин на улицу собаку не выпустит — мороз лютует! А этот изверг… Животное-то, верно, и голодное…

Впрочем, о собаке Бричкин скоро забыл. Под одежду пробирался холод, поврежденная нога ныла. Он, прихрамывая, заходил в полной темноте по бурбоновской квартире, сосредоточив внимание на том, чтобы ступать бесшумно. Потом он принялся считать шаги. Все было напрасно. Бурбоновские преследователи не объявлялись.

Измученный сыщик вновь прокрался к кухонному окну. Мрак на ночной улице показался ему уже не таким густым. «Верно, близится рассвет», — подумал Бричкин и решил, что пора покидать свой пост.

Он выскользнул на лестничную площадку, прикрыл дверь Бурбоновской квартиры и, спустившись по лестнице, очутился на улице. С наслаждением вздохнул морозный воздух, изрядно ароматизированный конским навозом — сказывалась близость извозчичьих дворов, — потянулся. Справа, возле водосточной трубы, притулилась, положив кудлатую голову на вытянутые передние лапы, давешняя дворняжка.

Бричкин легонько свистнул и поманил собаку. Та неохотно встала и насторожилась. Бричкин вынул из кармана пакетик, присел на корточки и, развернув вощенную бумагу, кинул несъеденный бутерброд псу. Выпрямившись, он с умилением наблюдал, как дворняжка жадно поглощает нежданное угощение.

Лизнув пару раз пустую вощенную бумагу, собака подбежала к Бричкину и преданно посмотрела ему в глаза. Если б она обладала человеческой речью, то этот взгляд означал бы: «Спасибо тебе, добрый человек».

Затем дворняжка ринулась через улицу к дому, где жил ее бесчувственный хозяин. Но остановилась и оглянулась на своего благодетеля.

— Иди, иди, не бойся, — шепнул растроганный Бричкин.

Собака, виляя хвостом, уставилась на Бричкина, словно решала: возвращаться ли ей к старому хозяину или сменить его на нового, доброго и великодушного?

— Ну ладно, — ласково пробормотал Бричкин, — ладно, бедолага ты несчастная. Я тебя провожу.

Он ступил следом за собакой в вонючую парадную, пропахшую мочой и помоями, и добрался, зажимая нос, до дверей, у которых его четвероногий поводырь остановился.

Поколебавшись, не повредит ли его альтруистический порыв конспирации, но решив, что парадная слишком темная, а в своем мундире он вполне сойдет за блюстителя порядка, Бричкин забарабанил в дверь. Затем подергал ручку.

Он не слышал звуков отодвигаемых засовов, однако дверь внезапно распахнулась и на него набросились люди в темном. Они заломили его руки назад и втолкнули в квартиру. В коридоре вспыхнул, ослепив Бричкина, свет керосиновой лампы. Наконец он смог приоткрыть глаза. Из мрака выступил человек в шинели с бархатными черными петлицами и красными кантами по вороту и обшлагам рукавов и, оглядев Бричкина, злорадно процедил:

— Так-так. Значит, гниды проникли прямо в сердце нашего отечества.

— Гниды? — выдохнул ошарашенный Бричкин, превозмогая боль в выкрученных суставах рук. — Но, ваше высокоблагородие…

— Не сметь марать своими грязными устами светлое имя русского офицера! — Полковник побелел от гнева. — Вы арестованы!

Невидимые стражники удвоили усилия, и голова Бричкина поникла так, что в тусклом свете керосиновой лампы он мог видеть лишь блестящие полковничьи штиблеты.

— За что? — прохрипел Бричкин

— По обвинению в шпионаже в пользу вражеской Японии!

Павел Миронович Тернов завершил этот день в приятной компании. Он отправился к Гордеевым, где застал немногочисленное, но шумное и исключительно, не считая хозяйки, русское общество. Солидные пузатые мужчины, чья карьера по почтовому ведомству начиналась когда-то одновременно со старым Гордеевым, и их далеко не молоденькие, а посему не вызывавшие у Тернова интереса, супруги вполне уютно чувствовали себя в заставленной изящными безделушками гостиной. На счастье начинающего следователя его однокашник также оказался дома.