Шрифт:
– Всё нормально. Я потеряю их в следующий раз, когда тебя не будет рядом.
– Но имей в виду, когда ты в следующий раз что-нибудь при мне уронишь, я подбирать не стану.
Когда прошла первая треть учебного года, я сказала Анжеле с Ханной, что настала пора передавать отдельную спальню новому владельцу. Ханне было лень переносить свои вещи, поэтому комнату заняла я. Понадобилось два дня, чтобы Анжела завершила переезд. Я жалела ее, но не слишком.
На «Строительстве миров» последним заданием было построить мир. Я решила написать рассказ с иллюстрациями. Во всех своих рассказах того времени я брала за основу ту или иную необычную атмосферу, впечатлившую меня в реальной жизни. Я считала, что в этом и состоит суть писательства: сочинить цепь создающих определенное настроение событий – с чего всё началось и к чему это привело.
В атмосферу, о которой мне предстояло писать, я попала пару лет назад на весенних каникулах – мы с матерью тогда ездили в Мексику. Что-то случилось с заказным автобусом, и вместо аэропорта мы очутились во дворе странной гостиницы, двор был выложен розовой плиткой, а из динамиков звучало «Адажио» Альбинони; вдруг что-то коснулось наших рук, и это оказался пепел. Моим пляжным чтением тогда была «Чума» Камю, и я представила, что мы не сможем уехать, что так и останемся в этом розовом дворе навеки.
Рассказ, который воссоздал бы то настроение, – розовая гостиница, Альбинони, пепел, невозможность уйти, – я хотела написать в исключительной, величественной манере. На самом деле мы провели в том дворе всего часа три. Я была приехавшим с матерью американским подростком – что на свете может быть менее интригующим и величественным? Просто квинтэссенция малопримечательного события: у пары американок задерживается вылет. В рассказе же персонажи должны будут застрять там надолго и по какой-то настоящей, серьезной причине – типа болезни. Гостиница находится где-нибудь далеко – вроде Японии. А администрация приносит извинения за бесконечное «Адажио» в залах и в лобби, объясняя накладку хроническими техническими проблемами, устранить которые весьма непросто.
Хотя «Строительство миров» значилось в списке как курс по студийному искусству, Гэри сказал, что студийные занятия были бы пустой тратой времени в классе. Мы, как настоящие художники, должны учиться уделять искусству свое время. Школьными художественными принадлежностями пользоваться тоже не позволялось. Чтобы всё – как в жизни.
За принадлежностями я отправилась в магазин. Там всё ужасно дорого стоило. Я купила две стопки ярко-розовой бумаги для принтера и покрыла ею стены, пол и мебель своей новой спальни. Так я могла делать фотографии, якобы снятые в розовой гостинице. Любого, кто проводил хоть сколько-нибудь времени в моей комнате, начинало слегка мутить от резинового клея. Светлана сказала, что не представляет, как я могу так жить.
– Пойми, больной в розовой гостинице – это теперь ты.
Лабораторный роман
За дверями кабинета ждал высокий молодой человек. Нина видела только спину, но тут же узнала.
– Иван! – крикнула она.
Человек обернулся. Это был не Иван – или, по крайней мере, не Нинин Иван.
– Извините, – сказала Нина, смутившись. – Я ищу своего знакомого Ивана Алексеевича Бажанова. Но я вижу, что вы – это не он.
Молодой человек улыбнулся.
– Нет, я – Иван Алексеевич Боярский. Имя и отчество у меня такие же, а фамилия – другая.
– Я ошиблась, – сказала Нина. – Извините. До свидания.
– Куда вы сейчас?
– В Новосибирск, в Институт космологической физики.
– Это три километра отсюда, а у вас – чемодан, – заметил Иван Боярский. – Давайте поедем на моем тракторе.
В Сибири живут добрые люди.
Нина постучала в дверь лаборатории Иванова дяди. Дверь открыл… Леонид, тот молодой человек в такси.
– Нина? Какая радость! Но я не понимаю. Зачем вы здесь?
– Я здесь, потому что… потому что профессор Бажанов – мой родственник, – солгала Нина. – А вы, Леонид, вы здесь почему?
– В лаборатории я изучаю электрические свойства вечномерзлого грунта.
– Это очень интересно, – сказала Нина. – А профессор Бажанов здесь?
– Нет, он сейчас в ледовом лагере.
– Можно подождать?
– Конечно. Пожалуйста, садитесь.
Но Нине не сиделось. Она принялась ходить по комнате.
В лаборатории стояли три стола. На первом стояла табличка «А. А. Бажанов». Это – дядя Ивана. На втором – табличка с женским именем «Г. П. Устинова». И на столе этой самой Устиновой стояла фотография Ивана – Нининого Ивана! Увидев табличку на третьем столе, Нина не поверила своим глазам: «И. А. Бажанов». Это были инициалы Ивана. И тут же на столе лежал блокнот, а на нем – записка:
Иван,
меня задержали в обсерватории. Извини. Найду тебя в ледовом лагере.
Твоя Галя
Твоя Галя? Нину охватило недоброе предчувствие.
– Скажите, Леонид, а кто такая Г. П. Устинова?
Лицо Леонида потемнело.
– Галина Петровна – наш геохимик, – ответил он. – Я ее раньше неплохо знал. Понимаете, у нас тут «лабораторный роман»: она только что вышла замуж за Ивана Алексеевича, который тоже здесь работает. У нее на столе – его фото.
– О! – Нина посмотрела на фотографию Ивана. – Он очень симпатичный. Однако, Леонид, прошу прощения. Мне пора ехать.
– Как? Разве вы не хотите дождаться своего родственника, профессора Бажанова?
– Извините. Не могу больше ждать. Пожалуйста, не говорите никому, что я приходила.
Леонид не успел ответить, как Нина ушла.
Привет, Селин!
Получила твое сообщение про иранский фильм, но сейчас уже семь. *Вздыхает*. Выходные проходят нормально, если не считать, что меня немного мутит и что скопилось невообразимое количество чтения, а я еще не бралась. Завтра у меня аттестация по тхэквондо. Вчера пыталась заняться одним художественным проектом, но сложно, когда время поджимает и когда нет личного пространства. Я люблю Вал и Ферн, но если хочется поэкспериментировать, нужно одиночество. Ладно. Надеюсь, тебе понравится картина и не окажется, что она – об иранских картофелеводах. Извини, что не смогла пойти.
Твоя Светлана
PS. Кстати, мне приснилось, что мы с тобой прямо посреди Мемориал-драйв стреляем друг в друга краской из игрушечных пистолетов и что нам очень весело.
Привет, Селин!
Слышала, что ты заглядывала, – но я беспробудно спала. Я приболела, но сейчас уже вроде нормально. Есть ли сеанс позднее, чем 7:30? Если нет, то пойдем на 7:30, но если есть, то это лучше, потому что мне нужно кое-что дочитать.
Хм. Вижу, ты изучаешь russkii. Ничего себе. Мне тут из чтения остался только Карл Великий. Ура! (Как пишется «ура», с одной «р» или с двумя?) Кстати, как я понимаю из письма, тебя опять ждут неприятности из-за разногласий с этой лингвистической книгой. *Вздыхает*… некоторые вещи просто неизменны, да?
Сегодня сдавала кровь, у меня снова возникла жуткая фантазия, будто меня душат трубкой с кровью и она завивается вокруг, словно кишка. Я так напугалась. Вот куда пойдет моя кровь? Будет течь в чужом мозгу… Кровь, которая питает мои мысли, будет питать мысли чужого человека. Какое странное внедрение! Ладно. Хотелось бы с тобой поболтать, но, думаю, ты сейчас занята, что-нибудь вынюхиваешь. Очередной дикий проект – в холоде, в темноте, под дождем…
Сообщи мне о сеансах. Я буду в своей комнате… читать…
Твоя Светлана
Привет, Селин!
Сегодня с кино ни хрена не выходит. У меня 180 страниц о Каролингском Ренессансе, я должна их прочесть сегодня за вечер, и мне это НЕ НРАВИТСЯ. *Вздыхает*. Что-то наши кинематографические планы никак не складываются. Это всё я виновата. Меня гложет вина, тебе ведь знакомо это чувство (ха-ха). Я бы пообещала, что мы в пятницу пойдем на Гоголя, но уже научилась ничего не обещать.
Кстати, эта розовая бумага – крутая. Надеюсь, ничего страшного, если я использую один листок для скромных утилитарных целей и напишу тебе на нем эту записку. (Я специально взяла надорванный). Чтобы ты была в курсе, как мне там во сне, сообщаю: мне снилась сестра, будто с ней на йоге произошел несчастный случай, и один человек сказал, что она похожа на белку в блендере. Ужас, да?
О, а вот и ты, в классном желтом свитере. Как же здорово ты умеешь носить яркое.
Светлана
Деньги были на исходе, и я подала заявление на место в библиотеке. Когда я рассказала об этом матери, в трубке повисло долгое молчание; мать еще не произнесла ни слова, а я уже знала, что она – вне себя. Ей приходится вкалывать именно затем, чтобы я могла посвящать себя учебе и не думать о деньгах, а если мне не хватает, она возьмет из пенсионных и вышлет чек, но если я действительно хочу быть полезной обществу, то лучшее место – социальные службы. Мне сразу стало стыдно за свое желание иметь больше денег. На что? – на очередные уродские ботинки? но очередное унылое кино?
Из чувства вины, привычки слушаться матери и интереса к проблемам освоения второго языка я в качестве преподавателя ESL [11] включилась в образовательную программу для взрослых в районе многоквартирной застройки. Выяснилось, что таких учителей уже хватает, а сейчас надо, чтобы кто-то преподавал математику на уровне старших классов. Освоение математики старших классов меня интересовало не очень сильно, но кто сказал, что мы попали на эту землю для развлечений?
11
ESL (англ.) – English as a Second Language, «английский как второй язык».
Чтобы добраться до района, нужно сесть в автобус до медицинской школы, миновать чуть не пятнадцать больниц, а потом перебраться через железнодорожные пути. Мне никогда раньше не доводилось бывать в таких местах, я и ожидала увидеть нечто импровизированное, слепленное на скорую руку, но в этой институциональной массивности было нечто ужасное. Ты смотришь и понимаешь, что эти дома всегда были депрессивными – депрессивными по самому своему дизайну, самой конструкции, – и что депрессивность никуда не уйдет, пока – возможно, через сотни лет – некая сила не сравняет их с землей. Клочки неухоженной травы напоминали зачес на голове лысого, который не желает смотреть в глаза реальности. На каждой стене – обязательно граффити. Не разноцветное веселое граффити, а вот эти вот неразборчивые каракули, повторяющиеся снова, снова и снова, словно грязная мысль, от которой не отделаться.