Внешне он ни в коей мере не выглядел круто. Шульману шёл сорок первый год, и этот толстый, лысый и волосатый как обезьяна коротышка с круглой оплывшей еврейской физиономией и шнобелем, как у верблюда, выглядел сошедшим с нацистской карикатуры из Германии 1930 годов. Щёки Марти всегда синели, как бы он ни брился, и от него постоянно разило смесью дешёвого одеколона и пота. Он, как последний неряха, носил пыльную спортивную куртку, потёртый галстук, всегда болтающийся на расстёгнутой рубашке в пятнах от супа, и стоптанные туфли. Из угла рта с толстыми, красными губами у него неизменно торчала самая большая дешёвая сигара, которую ему удавалось найти. Он выглядел как «жучок» на скачках или самый скользкий торговец подержанными автомашинами, какого только можно вообразить.

И тем не менее Марти Шульман был умён, и, что ещё важнее для Голливуда, хитёр. Он был жестоким, совершенно бессовестным и очень хорошо знающим своё дело, то есть решал щекотливые вопросы кинематографической кошерной мафии, которая управляла Г ородом мишуры.

Он и представлялся на визитных карточках, не как «Частный сыщик», а «Мартин Шульман — консультант по решению проблем». Много раз он сидел в офисе Сида Глика, Лу Волтца или другого магната, или в роскошном доме известного актера или актрисы, и говорил клиенту: «Сид», («Лу» или кто-нибудь другой). «Тут такое дело. Я не берусь за разводы, не копаюсь в прошлой жизни, не хожу хвостом за людьми, не проверяю учёт на складе и тому подобное. Ты нанимаешь меня не для того, чтобы я выследил кого-то и узнал, с кем он трахается, или поймал того, кто запускает руку в кассу. Или что предлагают другие студии твоим режиссёрам и талантам, какие сценарии они готовят, не для такой чепухи. Я решаю проблемы. Ты рассказываешь, в чём твои трудности, кто твоя проблема, а я устраняю эту проблему. А когда проблема исчезает, я говорю тебе, сколько это стоило, и ты платишь, не задавая вопросов и не спрашивая, как всё было сделано. Никогда».

Марти Шульман знал в Голливуде всех, кто чего-нибудь стоил, и многих из тех, кто не стоил ничего. У него были постоянные платные осведомители на каждой студии, в каждом городском правительственном учреждении, в каждом шикарном ресторане, бистро, гостинице и «неболтливом» мотеле, в каждой больнице и врачебном кабинете, в каждой охранной компании и во всех частных спортивных и оздоровительных центрах южной Калифорнии. Это была частная разведывательная система, которая заставляла ФБР краснеть от стыда за свои сети информаторов. Не говоря уже о том факте, что Шульман давал взятки половине полиции Лос-Анджелеса и ведомству шерифов округа, плюс окружному коронеру [67] для ровного счёта.

Шульман знал, кто берёт и даёт взятки, за что и какие. Он знал, где зарыты секреты Голливуда, иногда в буквальном смысле. Знал, кто и на каких наркотиках сидит, и все их идиотские выходки под действием этой дряни. Знал, кто был нормальным, кто — педерастом, а кто — бисексуалом, скотоложцем или некрофилом. Его сложная система незаконного прослушивания и электронного наблюдения соперничала с подобной системой министерства внутренней безопасности.

В секретном шкафу Шульман держал длинные ряды картотечных ящиков и не только с бумажными папками, но и с тысячами кассет, компакт- и видеодисков, видеофильмов с информацией, незаконно полученной в результате его личного шпионажа, которая приносила ему доходы от шантажа, равные годовым доходам, ежегодно указываемым им в налоговой декларации. Этот тайный склад грязи на обитателей всего города приобрёл в сплетнях сказочные размеры, и значительная часть элиты Голливуда жила в страхе, что ленты, видеозаписи и стенограммы всех их тайных грехов будут когда-нибудь обнародованы Шульманом.

Коньком Шульмана было устранение неудобных людей. Назойливых поклонников, вымогателей, торговцев наркотиками, которые отказались поставлять их нужному таланту, так чтобы те могли очиститься к съёмкам или продали таланту дрянь, вызвавшую досадную передозировку, профсоюзных деятелей, которые стали слишком жадными или поглупели и не остались в списке студии. Шикс — старлеток или звездочек, которые после субботних вечеринок спутали страстные любовные ласки с изнасилованием, поднимали шум и донимали полицейских своими жалобами, настырных матерей, которые вмешивались в дела многообещающих детей-звёзд и задавали слишком много финансовых вопросов, бывших жён, слишком хорошо знакомых с законами Калифорнии о собственности при разводах, адвокатов, навязывавших свои услуги и грозивших нарушить покой избранных или власть имущих. Журналистов, которые вздумали сделать себе имя, раскапывая скрываемые тайны и выходя в эфир с грязным бельишком патриархов Израиля, папарацци, сделавших неудобные снимки людей и событий там, где не нужно, охранников и секретарей, которые увидели или услышали то, что им не следовало. Шульман занимался любыми людьми, которые угрожали испортить всё дело или раздражали властелинов могущественной голливудской машины грёз.

Марти гордился своей изобретательностью в организации исчезновений таких людей. Он использовал прямое убийство только как последнее средство, потому что представлял опасности непредвиденной «отдачи». Кроме того, он считал убийство последним делом, грубым и безвкусным, которым занимаются примитивные гои — гангстеры и хулиганы. По мнению Шульмана, в таких делах евреи всегда были намного умнее и всегда демонстрировали больше творческого подхода и изящества. Иногда достаточно было просто дать денег, чтобы убедить какого-нибудь папарацци переехать в Нью-Йорк, или несостоявшуюся актрису — убраться восвояси.

Когда шекели не помогали, часто срабатывал шантаж. В Голливуде у каждого был свой «скелет в шкафу», поэтому Шульман неутомимо выискивал тайны и выгодно использовал их как средство заставить других работать на себя. Затем следовала тщательно подстроенная провокация, или в напиток жертвы незаметно подбрасывался наркотик ЛСД. Жертвы Шульмана часто исчезали в тюрьмах, психолечебницах и тщательно охраняемых центрах социальной реабилитации, которые в действительности были частными тюрьмами киностудий.

Иногда хватало избиения до полусмерти в каком-нибудь глухом переулке или в гараже некими особого рода наёмниками Шульмана, чтобы человек всё понял, хотя, когда до этого доходило, Марти и сам никогда не стеснялся закатать рукава и испачкать руки. Любимым инструментом исправления наглых гоев был запачканный кровью ломик, который Шульман возил в багажнике своего «линкольна» городской модели с израильским флагом на заднем стекле, и наклейками — «Еврейское каноэ» на переднем бампере и «Поцелуй мне, я — еврей!» на багажнике.