Позади членов конгресса за барьером были отведены ряды скамей для их помощников и сотрудников. На том же уровне находились и ложи прессы, заполненные журналистами и фотографами. А выше, за вторым барьером, сидели бесчисленные зрители. Судя по дружному гулу, которым обезьянья толпа встретила мое появление, атмосфера была уже достаточно накалена.

Я попытался отыскать Зиру — она должна была находиться в числе ассистентов. Один ее взгляд поддержал бы меня. Но и тут меня ожидало разочарование: ни одной знакомой обезьяны среди многотысячного сборища дьявольских рож!

Тогда я начал разглядывать жрецов науки. В отличие от простых смертных, разместившихся на скамьях и стульях, академики восседали на обитых красным бархатом креслах. Все они весьма походили на Зайуса. Сгорбившись так, что их головы почти касались пюпитров, и согнув в локтях длинные руки, орангутанги что-то писали с мудрым видом, а может быть, просто рисовали чертиков. По сравнению с возбужденными зрителями верхних рядов вид у них был какой-то отупелый. Мне показалось, что только мое появление, о котором было объявлено по радио, до какой-то степени пробудило их ослабевшее внимание. Честное слово, я помню, как три орангутанга буквально подскочили и вытаращили глаза, словно их вдруг без предупреждений вырвали из объятий Морфея.

Как бы там ни было, никто больше не дремал. Видимо, я был гвоздем программы: тысячи обезьяньих глаз, восторженных или просто любопытных, уставились на меня со всех сторон.

Мои сторожа заставили меня подняться на возвышение, в центре которого восседал представительный самец-горилла. Зира объяснила мне, что на конгрессе председательствует не академик, как это бывало до сих пор, а горилла-администратор, потому что раньше предоставленные самим себе ученые-обезьяны заводили бесконечные дискуссии и не могли прийти ни к какому решению. Слева от внушительного председателя сидел его секретарь-шимпанзе; он вел протокол заседания. Справа стояло кресло, к которому по очереди подходили докладчики. Сейчас в него под жиденькие аплодисменты уселся Зайус. Благодаря системе микрофонов и мощных прожекторов даже зрители самых последних рядов прекрасно видели и слышали все, что происходило на центральной эстраде.

Председатель-горилла позвонил в колокольчик и, добившись тишины, объявил, что предоставляет слово глубокоуважаемому академику Зайусу для демонстрации человека, о котором он уже докладывал высокому собранию. Ученый-орангутанг встал, поклонился и начал свою речь. Пока он говорил, я старался держаться как можно осмысленнее и разумнее. Например, когда он впервые упомянул обо мне, я приложил руку к груди и отвесил вежливый поклон, вызвавший смех аудитории. Впрочем, колокольчик председателя тут же прекратил это веселье. А я понял, что подобным образом ничего не добьюсь: самые разумные мои действия будут восприниматься лишь как результат хорошей дрессировки. Поэтому до конца доклада я больше не шевелился.

Зайус напомнил о сделанных им выводах и объявил, что сейчас продемонстрирует мои способности — различные приспособления для его проклятых экспериментов уже были расставлены на эстраде. В заключение Зайус сообщил, что, кроме того, я способен, как некоторые птицы, повторять отдельные слова и что он надеется заставить меня проделать этот трюк перед уважаемым собранием. Затем он взял шкатулку с многочисленными запорами и протянул ее мне. Но вместо того чтобы быстро открыть все эти крючки и задвижки, я поступил по-своему.

Долгожданный час пробил! И вот я поднял руку, тихонько потянул поводок и, приблизившись к микрофону, обратился к председателю конгресса.

— Уважаемый господин председатель! — начал я, стараясь говорить на обезьяньем языке как можно чище. — Я с большим удовольствием открою для вас эту шкатулку и весьма охотно проделаю остальные номера программы. Однако прежде чем приступить к этим весьма нехитрым для меня опытам, я прошу разрешения выступить с заявлением, которое, я уверен, поразит высокоученое собрание.

Председатель тупо смотрел на меня, ничего не понимая. Зато Зайус был вне себя.

— Господин председатель! — завопил он. — Я протестую…

Но тут он словно подавился, осознав всю нелепость спора с человеком. Я этим воспользовался и снова заговорил:

— Господин председатель, при всем моем уважении к вам я тем не менее настаиваю, чтобы мне была дана возможность объясниться. Закончив свое выступление, я исполню все, что потребует высокочтимый Зайус, — клянусь в этом честью! — но не раньше.

Секунда мертвой тишины, а затем разразилась буря. Публика обезумела! Обезьяны сплелись в истеричную, восторженную, кричащую «ура», хохочущую и рыдающую толпу. Со всех сторон замелькали ослепительные вспышки блицев — это пришли в себя фоторепортеры. Но остальные бесились и надрывались еще добрых пять минут, и все это время горилла-председатель не сводил с меня глаз. Наконец он, видимо, решился и зазвонил в колокольчик.

— П-п-простите, — начал он, заикаясь, — не-не-не знаю толком, как к вам обращаться!