Шуклин сидел, полузакрыв глаза, в забытьи сидел.

«Братцы вы мои, — вдруг очнулся он, — какую чепуху я несу! До чего я додумался за эти дни? Не соглашаюсь с ханжами, а сам не знаю, как взорвался бы, уличи Наталью в чем-либо. Нет, не эгоистик во мне сидит, а огромный, как боров, откровенный эгоист».

Нелли Васильевна не мешала размышлять Шуклину. Она, грешным делом, даже подумала, что он уснул. А потому ходить старалась мягко, ставила тарелки на стол бесшумно. И только когда управилась, нарушила тишину.

— Кушать подано. — Лицо ее сияло довольной улыбкой — как в первый день встречи. — Федя, только давай сегодня не пить.

— Это почему же?

— Хочу чистоты. Во всем…

— Тогда включи магнитофон. Пожалуйста.

Нелли Васильевна включила магнитофон. Лента была не ТА, не с современной ритмичной музыкой, похоже — иностранной. Сегодня пел Высоцкий. «Ладно, сгодится и он, — решил Шуклин, — не перематывать же кассету…»

Сели за стол. Нелли Васильевна пододвигала полные тарелки к Федору.

— Не стесняйся, ешь, ты ведь с работы.

— Ем-ем. У тебя все так вкусно!

— Даже шпроты, — усмехнулась Нелли Васильевна.

— Даже шпроты, — понял шутку Шуклин.

Федор ел жадно, с наслаждением. Ему было за столом приятно: музыка, теплый мягкий свет, рядом — женщина. Добрая, приветливая женщина, к которой он будет иногда приходить. И которая вот сейчас склонилась к нему на плечо и хочет, по-видимому, сказать что-то приятное.

И она говорит:

— Мне так хорошо с тобой, Федя. Но я никогда не была в жизни воровкой. А тут чувствую: уворовываю тебя. Потому прошу: давай не встречаться. Давай расстанемся по-доброму. А что случилось между нами — забудем… Мне жаль тебя, и я боюсь…

— Чего боишься?

— Что я тебя однажды не отпущу… Только не подумай, будто я, как кошка с мышкой, с тобой поигралась — и до свидания. Просто, Федя, мне, я еще раз почувствовала, приходящего мало.

«А мне так здесь уютно… — с горечью подумал Шуклин. — Но, видно, непригодный я любовник, коль мне указывают от ворот поворот».

Он подумал так, но при расставании не упрекнул Нелли Васильевну ни словом за неожиданную развязку недолгого их знакомства. Лишь раскланялся, вроде бы извиняясь, как извиняются, когда постучались не в те двери.

Дома Наталья встретила его вопросом:

— Есть хочешь?

— Спасибо. Хотя… супчика бы похлебал.

Из многолетней семейной практики Шуклин знал, что отказ от еды грозит всевозможными подозрениями.

— Опять «болел»? — спросила с кухни Наталья.

— Опять. Наум сегодня три один выиграл.

— А тебе радость.

— Да я не только «болел». Я и к летучке готовился. Не тащить же недельную подшивку домой.

— Иногда таскал — и ничего. Мне кажется, ты из-за рюмки остаешься.

— О, это уже перехлест с твоей стороны, Наталья, — недовольно прикрикнул Федор, включая телевизор. — Знай меру! Я и на свои куплю, если захочу. Я не Севастьянов.

— А что Севастьянов?

— Тот может пригласить женщину в кафе, а сделает так, что расплачивается она, — вспомнил Шуклин рассказ Нелли Васильевны.

«Куда это меня занесло? — испуганно подумал Федор. — Дернуло меня сравнить себя с Севастьяновым!»

Но — снежный ком под гору пущен!

— А откуда тебе это известно?

— Оттуда. Сам бахвалился, — соврал Шуклин.

— Негодяй он после этого.

— Я и говорю: негодяй.

— А ты еще с ним чай пьешь…

— Больше не буду, — обрадовался Федор вроде бы благополучному исходу диалога.

— …перед какими-то пионерами выступаешь.

— Больше не буду!

— Что ты забубнил: «Не буду! Не буду!» Лучше вовремя домой приходи! Вон в понедельник пришел вовремя — и постирать помог, и с Элей позанимался. Какой из тебя отец — с дочерью раз в году занимаешься.

— А зачем с ней заниматься? Она отличница.

— «Зачем, зачем?» Затем… Иди ешь свой супчик.

Чувствовалось, что у Натальи настроение незлое, она бурчит просто так, для острастки. У порога кухни Федор обнял жену, поцеловал в ушко с золотой сережкой-сердечком. Подумал при этом: «А может, и правильно поступила Нелли? Вдруг бы она впрямь украла меня у Натальи? Я-то хоть и убеждал себя, что не поддамся ни на какие соблазны, ни за что не брошу семью, но ведь не зря, наверное, говорят, что сердцу не прикажешь. Вот и мог бы послушаться сердца».