– Нет.

– Так кто же руководил Эпке и отдавал ему приказы?

– Ну, я уже не вспомню его фамилию.

Реб улыбнулся и покачал головой:

– Ай-ай-ай, ну как же вы так?

– Но я действительно не помню. Внешность хозяина помню, а вот фамилию его нет, не помню, – настаивала женщина. – Это был высокий красивый мужчина. Блондин.

– А какую форму он носил?

– Форма была эсэсовская, – ответила женщина. – Чин генерала, не меньше. Дома он бывал редко.

– Тогда, в сентябре 1941 года, были в доме слуги, которые работали еще до войны? Например, седой старик по имени Антон?

– Да, он работал, но погиб. Незадолго до Нового года его задавил военный грузовик.

– А был ли хоть кто-нибудь еще из старого персонала?

– Нет. Меня и еще четверых слуг нанимал Эпке.

На балке под потолком висел большой кусок сала. Женщина отрезала от него маленький кусочек, потом еще один.

– Отрежьте, пожалуйста, еще один, – сказал Реб, – да побольше, чтобы каждому ребенку было по куску. Положите им еще картошки… Была ли в доме мебель?

– Конечно, была, – искренне удивилась вопросу женщина.

– А не вспомните, были ли в доме книги, много книг?

– Книги были.

– А картины, гобелены, статуи?

– Да, все это было.

– Рядом с библиотекой, где все это находилось, был маленький лифт. Вы видели его, помните?

Женщина заканчивала чистить третью картофелину. Ее толстая рука с острым ножом замерла. Нахмурив брови, женщина копалась в своих воспоминаниях:

– Это такая штука, вроде грузового подъемника? На ней еще была разрисованная доска.

«Этой „доской“ была створка дарохранительницы», – сказал про себя Реб, а женщине он ответил:

– Да.

Она это помнила и даже один раз случайно открыла ее и была потрясена увиденным устройством.

– Вспомните, пожалуйста, когда это было?

– Незадолго до Нового года.

– А если более точно?

– В ноябре сорок первого года, через несколько недель после моего поступления на службу.

Пальцы Реба стиснули деревянную балку.

– Что вы увидели там, в лифте?

– Там стояло только кресло на колесах, – ответила женщина без промедления.

В хижине повисла тишина. В один момент стоявший перед женщиной сильный юноша превратился в беспомощного мальчика с выражением отчаяния на лице. Но женщина этого не видела. Она стояла у печки, раздувая угли и подкладывая дрова.

Реб вышел на улицу. Через некоторое время он позвал детей, и они покорно подошли к юноше. Он раздел их и тщательно вымыл под струей чистой воды.

Реб попросил у хозяйки мыла, но та лишь ухмыльнулась. Он тщательно промыл ссадины и велел детям одеться.

– Так что же произошло дальше с мебелью, книгами, картинами? – попытался продолжить разговор Реб.

– Все это сняли и увезли накануне отъезда хозяина. На трех грузовиках приехали эсэсовцы, погрузили и увезли все – или почти все. То, что осталось, на следующий день забрали венские антиквары. Оставили только стол. Он оказался слишком большим и тяжелым, не пролезал в дверь.

– Присутствовал ли при этом Эпке?

– Так он и командовал всем этим.

– Расскажите мне, какой он внешне.

По тому, как описала этого человека Эмма Донин, Реб понял, что им вполне мог быть один из троих мужчин, что приехали в книжный магазин Вагнера.

– А что же тот, кого вы называете хозяином? Тот высокий и красивый блондин?

– Он приехал вечером на машине с флажком и дал указания Эпке, какие вещи вывозить из особняка. Он же велел рассчитать и отпустить нас.

– Может быть, вам известно, где он сейчас?

В ответ женщина пожала плечами, а в ее глазах промелькнула злая ирония.

– Вы совсем мальчишка, и я вас нисколько не боюсь.

– Нет, вы меня боитесь, – внушительно произнес Реб. – Посмотрите мне в глаза, и вы увидите, что вы очень меня боитесь.

Рука юноши судорожно сжимала садовый нож.

– Я сюда обязательно вернусь, Эмма Донин. Вернусь через две недели, а может, через два месяца, но вернусь, чтобы проверить детей. Если я замечу следы избиения, я перережу вам глотку и отрежу руки. Нет, сначала я отрежу вам руки, а затем перережу горло. Вы разговаривали со стариком, которого звали Антоном, которого, если верить вашим словам, задавил армейский грузовик?

– Он был не особо разговорчив.

– Мне это известно. Но, может быть, он говорил вам или кому-то другому из прислуги хоть что-нибудь о моем отце Иоганне Климроде? Я очень прошу вас, попытайтесь вспомнить.

В этот момент в комнату вошли дети и робко уселись за стол. Все трое со страхом поглядывали то на садовый нож в руках Реба, то на испуганное лицо женщины. Вся эта жуткая картина очень напоминала одну из немецких сказок про людоедов и фей.

После продолжительного молчания Эмма произнесла: