В свою очередь, Лопес проинструктирует «красные береты» об особой бдительности – после того как дело будет сделано, Пепе и гитаристов изрешетят пулями, никаких следов.

Это был один из проектов ликвидации Санчеса. Помимо этого проекта существовало еще девять, проработанных и отрепетированных до мелочей.)

– Когда ты приедешь ко мне в следующий раз? – спросил Рамирес. – Я бы предупредил Пепе…

– Не могу сказать, вьехо… Я бью четырнадцатого налево в угол…

Старик достал из кармана рубашки алюминиевый цилиндр, открыл его, достал толстую сигару «Упман», заметив:

– Плохо целишь, бери левее.

– Спасибо, вьехо. – Санчес ловко положил шар. – Сейчас предстоит много дел, понимаешь… Но, видимо, в пятницу я вырвусь к тебе. Или в субботу. Предупреди Пепе, чтоб ждал твоего звонка… Восемь к себе в середину.

– Не стоит. Слишком рискованный шар.

– Кто не рискует, тот не выигрывает.

– Это в политике. В бильярде все по-другому.

Санчес промазал, рассмеялся.

– Вот я и отдохнул у тебя, вьехо.

– Это правда, Малыш, что ты собираешься жениться на балерине Кармен?

– И об этом говорят?

– Еще как… Девять налево в угол.

– Мы просто-напросто друзья с ней, жениться я не собираюсь ни на ком, даже на той, которую люблю, вьехо, потому что нельзя себя делить: я принадлежу этой стране, а если рядом будет любимая, я стану отдавать ей слишком много сердца…

Рамирес положил десятку и вздохнул.

– Малыш, мне очень тебя жаль… Когда ты был лейтенантом, тебе жилось легче и беззаботнее… А за этот год ты стал седым, и хотя в газетах пишут, что у тебя молодые глаза, но я-то помню, какими они были, когда ты был действительно молодым…

11.10.83 (23 часа 06 минут)

Последний раз Леопольдо Грацио позвонил из отеля «Континенталь», где, как обычно, остановился в президентском пятикомнатном люксе.

Он попросил фрау Дорн, свою секретаршу из франкфуртского филиала корпорации, прилететь первым же рейсом в Берн; никто, кроме нее, не умел оформлять стенограммы особо важных совещаний; завтра предстояло именно такое совещание с представителями американской «Юнайтед фрут» и «Ройял Шелл».

Затем Леопольдо Грацио заказал себе ромашкового чая – ничто так не помогает пищеварению; попросил метрдотеля приготовить на завтрак кусок полусырого мяса и авокадо с икрой, пошутив при этом:

– Бюнюэль назвал свой фильм, обращенный против нас, замученных бизнесменов, «Большая жратва», но вы-то знаете, что я позволяю себе шиковать лишь в исключительных случаях…

– О да, – почтительно согласился метрдотель, не посчитавший возможным заметить, что автором фильма «Большая жратва» был вовсе не Бюнюэль, – они все обозлены на мир, эти режиссеры, полная безответственность.

Положив трубку телефона, метрдотель в сердцах сплюнул: как и всякий человек, вынужденный лакействовать, он в глубине души ненавидел тех, кого обслуживал и чьей милостью жил в довольстве, если не сказать – роскошестве.

11.10.83 (23 часа 07 минут)

– Месье Лыско, через три хода я объявлю вам мат, – сказал Серж, хозяин маленького кафе, куда советский журналист приходил почти каждый вечер выпить чашку крепкого чая и сыграть пару партий в шахматы.

Он жил в этом же доме на рю Курнёф; квартиру занимал маленькую: редакция срезала бюджет на жилье; одинокий, вполне хватит двух комнат, кабинет можно оборудовать и под гостиную, холостяку необязательна столовая, тем более многие иностранцы знают, что москвичи принимают порой гостей по-домашнему, на кухне – самом обжитом уголке в доме, где даже тахту умудряются поставить, чтобы телевизор было удобнее смотреть.

– Через два хода вы согласитесь на ничью, месье Нё, – ответил Лыско задумчиво.

В кафе никого уже не было, только парень в парижской сине-красной кепочке с помпоном тянул свой пастис [4] , устроившись возле запотевшего окна так, словно он намерен остаться здесь на ночь.

– Может быть, еще одну чашку сладкого чая? – спросил Серж. – Чтобы горечь поражения не была так ощутима?

– Я готов угостить вас рюмкой кальвадоса, чтобы не было слишком грустно просадить выигрышную партию, месье Нё.

– Объясните, месье Лыско, отчего в России нельзя играть в шахматы в таких кафе, как мое?