— Но светоча нет. — Ойво выразительно оглядывается. — Нет Саркофага. Он не счел нужным снизойти до тебя сегодня? Не в духе?

Я зажмуриваюсь и прислоняюсь затылком к дереву. Ойво мучает меня, даже не понимая, насколько изощренно. Светоч больше ко мне не придет — вот что стонет измученный рассудок. Я отныне не жрица, я — предательница. Или…

«— Ты все узнаешь. Позже.

— Когда позже? Когда экиланы найдут нас? Когда уничтожат светоча?

— Послушай. Ты ошибаешься. Я не выдавала ни его, ни вас.

— „Вас“? Ты же сбежала из дома, ты обещала…

— Нас. Нас, Кьори.

Трава чужого мира вся в росе; незнакомые деревья — колючие, голубые, — пахнут смолистой свежестью, ласково тянут лапы, приветствуя меня. Но я ничего не вижу. Я вся — голос, нежный чужой голос, где искрит ослепительная сталь.

— Если ты пошла проводить меня, чтобы расспрашивать, то зря, Кьори. Я вернусь и все расскажу тогда, но не раньше. А пока любуйся нашей планетой в первый раз в жизни, а я полюбуюсь в последний. Не мешай.

Молчание. Улыбка. Светлая. Бесстыдная. Кому ты улыбаешься, Жанна?»

Ее лицо. Нежное утреннее небо. Капли золотой смолы на древесной коре. Стучит в висках, и я сжимаю их, кусаю губы. Ойво хмыкает.

— Я шучу. Неужели обиделась?

— Он не приходит по моему зову. — Сглатываю горечь. — Он зовет сам. Я лишь надеялась, вдруг удастся с ним встретиться. Не удалось. Теперь отдыхаю перед дорогой обратно.

Он вдруг оживляется, подмигивает, тянется ко мне опять.

— Давай отнесу? Люблю таскать хрупкие маленькие драгоценности…

Я вспоминаю, что делает Цьяши в подобных случаях, и бью по покрытой короткими перьями руке. Мысленно я дрожу в ожидании ответного удара, а вслух твердо отрезаю:

— Дойду сама. Спасибо.

— Злая малышка. — Он хмыкает снова и потирает руку. — Зря отказываешься. Ты выглядишь больной и дохлой. Впрочем такое сейчас все наше движение…

— Что ты имеешь в виду?

Ойво отступает, разворачивается и делает несколько ленивых шагов по мху. Разводит мускулистые руки, поднимает их, потягивается, будто только проснулся, и привстает на носки. Не меняя положения, наконец небрежно изрекает:

— Сама посмотри. Вайю Самодовольный Трус прав, как бы я к нему ни относился: это уже не война. Нам не хватает ни сил, ни мужества. Может, все пошло бы лучше… — он оборачивается, — будь у нас хороший лидер. Харизатичный лидер — так говорит Жанна. Да, точно, ха-ри-за-тич-ный, что бы это ни значило. Она вообще знает столько умных словечек…

Знала. Знала, Ойво.

«— В следующий раз ты вернешься добить нас?

— Я вернусь все изменить. И это будет скоро.

— Пойми, я схожу с ума. Ты… ты всегда была так похожа на экиланов, вы неотличимы ничем, кроме цвета кожи, вы словно… одного рода. Скажи, это так? Ты — из них? Твой нос, твоя кожа, кровь… Ты не цветешь, у тебя нет когтей. Ты…

Она останавливается. Резко берет меня за плечи и заглядывает в глаза.

— Послушай меня. Мой Бог учит: все, кто способен любить, мечтать, радоваться солнцу, — одного племени, от кого бы ни произошли. Это мы. И вы. Наши миры не так разнятся, и…

— Почему тогда экиланы истребляют нас? Почему убили старого светоча и искалечили Эйриша? Почему забрали наш дом?

— Все сложнее, Кьори. Очень сложно. Я лишь прошу: верь мне, как всегда.

Молчание. Улыбка. Светлая. Бесстыдная. Маленький нож, которым я срезаю ветки, еще не в моей руке».

Ойво опять разворачивается ко мне, но я почти не вижу его за подступившими слезами.

— Что это с тобой?

— Ничего.

— А, я понял! — Он усмехается. — Ты, наверное, почувствовала себя бесполезной. Ну не грусти, у нас таких много.

Я смотрю на его могучие крылья, потом — в серебристые глаза. Я вдруг понимаю: узнай он правду — и я умру прямо сейчас. Так будет лучше: я не задохнусь в ледяном космосе; мое несожженное тело не будет странствовать вечность, замерзая и облекаясь пылью. Ведь именно так поступают с предателями: их сбрасывают с краев мира, не предав огню. Чтобы ни в коем случае они не вознеслись к Разумным Звездам и не восстали в Небесном Саду. Да, так, наверное, будет лучше. Но… вдруг Эйриш еще сможет меня помиловать?