— Рад за вас.

Этот человек — яркий образец того, почему большинство моих соплеменников не любили белых: болтлив, бестактен и, пусть безобиден, но бестолков. У меня нет желания грубить ему и углубляться в политику, так что я сухо прошу:

— Проведите меня дальше. Полагаю, внизу вы держите обслугу. И затем к животным. Надеюсь, мои люди к тому времени тоже закончат.

Капитан-директор, видно, решив, что разозлил меня, покладисто кивает и перестает наконец безостановочно трещать. Мы проходим жилые помещения, где меня знакомят с корабельным поваром, уборщиками, костюмерами и прочими «низами» цирка. Каюты тесные, уступают даже оровиллским камерам, и тут проблематично что-либо спрятать. Иногда я все же проверяю койки или постукиваю по стенам, но чувствую себя дураком, особенно под сонными любопытствующими взглядами. Девушка в последней каюте подмигивает, когда я к ней заглядываю. Все стены у нее увешаны цветными эскизами.

— Софи, принцесса афишек и декораций, — представляет ее Бранденберг.

Софи невзначай ерзает на постели, демонстрируя мне коленки под коротким платьем, а потом игриво прикусывает кончик пера, которым прежде водила по бумаге. Я не задерживаюсь с ней долго, и мы прикрываем дверь.

Зверинец в хвосте судна тоже не вызывает интереса. Койоты и рыси сидят в клетках куда более уютных и просторных, чем каюты обслуги; животные успокоились после выстрела и перестали рычать. Мне тоскливо. Ненавижу запертых зверей. Тем более ненавижу потому, что, пожив так пару лет, «цирковые» забывают свободу, сродняются с людьми. У этих хищников — некогда величественно-диких — ныне вид довольных бездельников. Большинство спит, кто-то вяло вылизывается или чешется, лишь одна рысь бродит вдоль прутьев и разглядывает нас. Поступи мягких лап совсем не слышно.

Подойдя и наклонившись, пристально смотрю на нее в ответ. Молодая, рыжеватая, она зевает во всю пасть, и глаза вспыхивают отблеском солнца. Рысь останавливается. Я усмехаюсь.

— Не делайте так, сэр, — предупреждает мой спутник. — Не злите их. Когда человек глядит зверю в глаза, не вызов ли это?

Не оборачиваюсь.

— Это не вызов, мистер Бранденберг. Это разговор.

Под полный ужаса возглас капитана-директора я тянусь сквозь прутья, и рысь сама трется о мои пальцы, потом лижет их. Я выпрямляюсь, меня опять бесцеремонно хватают под локоть и, как ребенка, оттаскивают от клетки. Не могу не отметить немалой силы мистера Бранденберга, как и металлических нот в его голосе:

— Так. Вы дитя природы, хозяин города и джентльмен, чудесно, сэр. Но если вы пострадаете, ваши друзья спустят с меня шкуру, а я намерен походить в ней еще пару десятков лет. Так что давайте-ка посмотрим или обговорим что-то еще, если вам…

— В обслуге много девушек, мистер Бранденберг. — Высвобождаюсь, выпрямляюсь и первым следую с хвоста прочь. — Наверняка немало и артисток. Стоите вы в предместье, и если точно не хотите в порт, присматривайте за труппой. Убийство произошло в здешних лесах.

Капитан-директор не поводит и бровью, лишь кивает, а потом, кашлянув, уточняет:

— Послушайте. Не мне, конечно, давать советы, но так ли это серьезно? Вне сомнения, мне жаль покойную, но почему вы нагнетаете? Девушки умирают по разным причинам, особенно в маленьких городках, да хоть от скуки. Не сама ли она наложила на себя руки?

— Речь о нескольких ножевых ранах. И едва ли у нее было время скучать.

— И все же, — напирает он. — Вы считаете, это не случайно? Я вас умоляю: наверняка грабитель, пьяница…

— Я ничего пока не считаю. — Поджимаю губы. — Но я предпочитаю превентивные меры запоздалым; этот закон я также унаследовал от отца. Приемного белого отца, дабы освободить вас от домыслов, будто у нас тут всем заправляет мой народ. Полагаю, больше вы мне…

Осекаюсь, вскидываюсь. Боковым зрением я только что уловил мимолетное движение наверху, над палубами, в венчающей судно башенке. Там кто-то ходит и, вероятно, наблюдает за нами. Слова «…не нужны» не срываются с языка. Я опять смотрю на мистера Бранденберга.

— Вы сказали, что это облегченная декоративная конструкция. Так она все-таки жилая?

Капитан-директор досадливо морщится, но, встретив мой красноречивый взгляд, после промедления кивает и даже усмехается.

— Поймали. На то вы и индеец. Конечно, в традициях бандитских историй именно наверху вы нашли бы алмазы или преступника, но там всего лишь еще одна каюта. Каюта Великого.

— Вы заявили как жилые лишь три палубы. Почему…

— Да прекратите занудствовать, — вяло обрывает он. — Буду прям и едва ли открою тайну: звезды такого уровня не любят, когда к ним вламываются, а особенно под утро и особенно законники. Мои ребята в большинстве своем просты, но он так капризен…

— А я не люблю ложь, мистер Бранденберг, — в свою очередь перебиваю я. — Даже не буду говорить о том, что наличие таких архитектурных элементов небезопасно для конструкции корабля и может помешать ему пройти по некоторым участкам Фетер. Поверю вам на слово про грамотные расчеты. Но я обязан зайти в ту каюту, посмотреть на вашего Великого. Я все равно явился бы за уточнениями, если бы мне о нем не доложили.

Я готовлюсь к долгому спору, но капитан-директор неожиданно легко сдается. Подкрутив левый ус пальцем, он кивает и резко, театрально указывает на лестницу.