Он не жалуется и не дергается, ждет, пока я закончу. Глаза уже не затуманены, хранят спокойное выражение. Холодное выражение — даже так. Этот холод настораживает меня: поистине странен для человека, чудом избежавшего смерти и только что наблюдавшего, как кто-то горит заживо. Впрочем, я мерю других своими мерками. Тот, чья судьба мне неизвестна, мог прежде видеть что-то пострашнее. А может быть сумасшедшим, что я уже заподозрил накануне.

— Зачем вы бросились под клинок? — Единственное, что я спрашиваю. — Не стоило.

— Я почувствовал, что это правильно, — удивительно бесхитростно отвечает Амбер и пытается поудобнее устроить голову на валике из одеяла. — А я верю сам себе.

— Но это не было правильно. Вы ничего мне не должны.

— Вы не правы, — так же просто отзывается Райз, робко улыбаясь. — Вы, видно, не представляете, насколько доброта редка в принципе. И точно не догадываетесь, сколь редко кто-то был добр ко мне. Знаете… я как бездомное животное. Мне нужно очень немного.

Я вспоминаю его горькое «нет родных», злое «нет друзей». Что он пережил, если мое простое участие выглядит неземным благодеянием? Да… в этом и вправду есть что-то от дворового пса. Которому иногда достаточно, чтобы его просто не били.

— Что ж. — С усилием отгоняю тягостную мысль. — Спасибо, Амбер. Это мужественный поступок.

— Не мужественнее вашего. — Райз потирает щеку. — Вы не бросили раненых. Не забыли о них, когда все были заняты другим.

— Это не мужество, это долг.

Амбер в изумлении приподнимается на локтях, с видом, будто не слышал большей чуши.

— Если выполнять свой долг, когда смерть летит на тебя в упор, — не мужество, то я ничего не знаю о мужестве. Да и о жизни. Я не уверен, что поступил бы так, будь я на вашем месте. И давайте оставим философию.

— Как скажете. Оставим.

И он умиротворенно смежает веки, забываясь дремой. Меня же ждут другие.

…Рана на лице жжется, но терпимо. Она имеет теперь некое символичное значение. Амбер странный… и все же только что он окончательно заслужил мое доверие. И я всеми силами постараюсь ему помочь. Откуда бы он ни взялся.

Если только возможно, не окончив земной путь, оказаться в аду, то я именно там, и низвержение мое болезненно. Ад теперь в городке, встретившем меня так тепло. В идиллических лесных просторах, окружающих старое поместье. В далеких снежных горах. И в моей душе. Я почти не сплю и, по мнению матери, болен. Возможно, она права: я потерял сам себя, едва узнаю свое лицо в зеркале. У того, кто там отражается, темные омуты глаз — это больше не мои глаза. Но одно роднит нас с зеркальным двойником: наши взоры полны скорби.

Здравствуй. Кто ты? Ты тоже думаешь о ней?

Джейн, Джейн, моя Джейн. Больше не моя Джейн, лежащая в земле. Моя вина страшна. Тем страшнее, что случившееся — следствие общей семейной слепоты, отцовской спешки и моего губительно нестерпимого желания забрать ее безраздельно.

Мы хотели от Джейн слишком многого, ее родители — тоже. А чего хотела она?

Теплый полдень две недели назад

— Эмма сказала, тебе было плохо на том вечере. Когда я посмела потанцевать с Винсом.

Она поглядывает на меня лукаво и крутит в пальцах василек. Солнце играет в распущенных волосах, кружево платья дрожит на ветру. Я любуюсь ею и забываю то, что ощущал, когда она кружилась с другим. Здесь, в мягкой тишине цитрусового сада, это неважно.

— Ты падаешь в обмороки, едва что-то не по-твоему? — продолжает дразниться она с нежной улыбкой и, протянув руку, приглаживает мои волосы. — Капризный мистер Андерсен!

Гляжу вдаль, делая вид, что не обращаю на нее внимания. Джейн Бернфилд свела меня с ума, как не сводила ни одна девушка, и, возможно, я слишком мальчишески это выдаю. Но у меня есть еще гордость, хотя бы остатки, к тому же есть и объяснение.

— Вовсе нет. — Поворачиваю голову, и она убирает руку. — Врач в Нью-Йорке говорит, у меня что-то с сосудами. Непредсказуемые обмороки, впрочем… я не назвал бы это так. Все сложнее, это с детства.

Она слушает с тревогой. И я впервые в жизни почти рад своему недугу, ведь он пробудил в Джейн сочувствие.

— Странное ощущение. Знаешь, будто кто-то подходит со спины и берет за шею холодной-холодной рукой. Перед глазами темнеет, ноги не держат, и… голова пустая. Раньше я всегда падал без сознания, когда были эти приступы. Сейчас чаще случается другое.