— Что-то еще, мистер Редфолл? — Бэби опирается на стол против меня и недвусмысленно наклоняется. Взбитые локоны вьются поверх кружевного воротничка, этот воротничок невозможно распахнут. — Нам привезли профитроли. Такой нежный крем…

— Нет. — Выкладываю на стол горку монет. — Благодарю. Мне пора.

— Жа-аль, — томно тянет она, проворно сгребая оплату. Еще пару секунд пышный бюст открыт моему взгляду, потом Бэби распрямляется. — Заходите почаще. И на подольше.

— Постараюсь. — Отпиваю кофе, сегодня какой-то особенно крепкий. Бэби вздыхает.

— Вас не видать в последние дни. Раньше вы ведь порой водили сюда…

— Мисс Бернфилд. Да.

— Надеюсь, — она подмигивает, — вы подыщете новую подругу. А если нет, так приходите один. Я всегда рада.

Острая на язык мисс Джейн, как и большинство «богачек», не нравилась Бэби, я замечал. Теперь она даже не делает вид, что огорчена, и это честнее напускной скорби более благочестивых граждан. Мисс Джейн похоронили лишь восемь дней назад, а все уже ходят в цирк и занимаются своими делами. И все равно считают долгом возвести очи к небу, стоит услышать имя бедной девушки или столкнуться с кем-то из ее семьи.

— Ой… — Бэби смотрит на улицу и хмурит подведенные брови. — Не по вашу ли душу?

Проследив ее взгляд, вижу: высокая фигура прислонилась к стене против кондитерской. Человек в черном, светлеет лишь полоса тугого воротника. Надвинутая шляпа не может скрыть неестественной бледности кожи и белизны волос. Голова опущена, руки скрещены; носок сапога, постукивающий по земле, выдает нетерпение.

— Пастор пришел за заблудшей овцой!

Бэби ехидно хихикает. Она католичка; преподобный Ларсен вызывает у нее, как и у многих ее собратьев, недоверие с толикой возмущения. В Оровилле давно нет религиозных стычек, но желчное лицо девушки, еще недавно милое и приветливое, — яркое напоминание, сколько неизжитых споров спит под изъеденной временем и золотом кожей нашего города.

— Не думаю. — Залпом допиваю остывший кофе. — Но у него может быть ко мне дело в свете последних событий. Пойду.

— Почему он сам не зайдет? — Как всегда, Бэби готова осудить каждый поступок Ларсена, вплоть до чиха. — Будто наше заведение какое богомерзкое…

Усмехаюсь, неторопливо вытирая салфеткой губы. У Натаниэля Ларсена немало странностей; это, пожалуй, самая противоречивая натура, какую я встречал. Например, он не видит ничего зазорного в том, чтобы застрелить нарывающегося головореза, но при этом…

— Он говорит, не подобает сану ублажать плоть сладостями. Не обижайся.

— Наверняка он ублажает ее выпивкой, — бормочет она, дуя губы. — Или чем похуже…

— Уважай слуг Господа, Бэби. — Приняв строгий вид, забираю с тарелки оставшийся эклер. — Воздастся.

Ее игривый смех провожает меня до самого выхода. День ясный, но ветреный, холодный для лета. Расплата за вчерашнее тепло — ночь Мистерии была душной. Впечатленные люди, кстати, отсыпаются: с утра я мало кого видел на улицах. Горожан меньше, чем обычно, даже сейчас, хотя часы летят к десяти.

Ларсен выпрямляется, только когда я подхожу, и небрежно сдвигает шляпу повыше. Голубые глаза в сетках красноватых прожилок ловят отблеск солнца.

— Благодарю. — Не здороваясь, он ловко выхватывает у меня эклер и откусывает сразу половину. — Не одобряю дары прихожан, но сейчас вовремя.

Усмехаюсь, качая головой, и прячу руки в карманы.

— Католики бы зачли это в счет индульгенции? Или как это зовут?

— Не порть аппетит.

Не то чтобы у меня не было мысли делиться, но я наивно полагал, что преподобный дождется предложения. Он же как ни в чем не бывало жует пирожное и хмуро щурится куда-то за мое плечо. Мы знакомы достаточно, чтобы я сходу понял: причина его мрачности — далеко не упоминание католиков. Так и оказывается. В два укуса расправившись с эклером, Ларсен бросает:

— Есть дело. Срочное. Едем верхом.

Рубленые полуприказы, — очередной привычный фронтовой след. Подобное не заставило бы меня и с места сдвинуться, но Нэйт, как иногда я зову его, — исключение, просто потому, что такая речь слишком глубоко в него въелась. К тому же…

— У тебя очень плохие новости?

К тому же вопрос излишний: Ларсен так разговаривает, только если что-то действительно случается. Мы спешим на площадь, где оставил коня я и где, скорее всего, ждет Левиафан, его черное чудовище. С моим более-менее умиротворенным настроем можно проститься.

Вскоре мы уже направляемся к предместьям, мимо порта и окраин. Дома становятся все непригляднее, ветер — ощутимее, несет острые запахи речной воды и дыма. Ларсен молчит. Он вспоминает обо мне лишь на диком берегу Фетер.

— Что ты узнал о покойной Бернфилд? Говорил с ее семейством, с семейством жениха?

— Со всеми. Ничего нового. Прекрасные отношения, большая любовь…

— Большая любовь. — Ларсен кашляет в кулак. — Такая большая, что девушка сбежала, едва родители заговорили о браке, а вернулась, истекая кровью?