— Ну, что такое, Марина Валерьевна? — Спросил он с порога, скидывая кроссовки и небрежно отшвыривая их в сторону.

Ему не терпелось увидеть Веру.

Тёща нервно теребила ворот блузки.

— Всё произошло так неожиданно… — Прошептала женщина, останавливая его за рукав. — Она достала рюкзак. Я собиралась помочь ей с уроками…

— И?

— Сначала всё было хорошо…

— Да не тяните вы! — Вдруг рявкнул Матвей.

— Да обыкновенное задание по рисованию… — Ее глаза заслезились.

— Где она?! — Он метнулся в комнату.

— Всё ещё сидит, ее не остановить… рисует, выкидывает, снова рисует!

Паника тугим кольцом сдавила горло. Верочка никогда не была капризным ребенком. Смышленая не по годам, добрая, не по-детски проницательная, она почти никогда не плакала, если расстраивалась. Наоборот — закрывалась ото всех и переживала всё в себе. И если девочка позвонила ему, то, значит, причина у нее была веской.

Озеров ворвался в комнату и застыл на месте. Вера сидела за столом, поджав под себя колени. Ее лицо выглядело напряженным, веки припухли, глаза покраснели, но она отчаянно боролась с подступающими слезами. Сидела, глядя на белый лист бумаги и добела сжимала кисточку в руке.

Мужчина огляделся. Весь подоконник и весь пол были усеяны листами с акварельными набросками. На одних из них были нарисованы овалы, на других просто кляксы, на третьих угадывались очертания человеческого лица.

— Что такое, котенок? — Озеров на ватных ногах подобрался к ней, наклонился и обнял со спины.

Девочка вздрогнула, наконец-то заметив его присутствие в комнате.

— Ты пришел…

— Конечно. Я всегда с тобой. — Его руки крепко сжались на ее предплечьях.

В голове профессора промелькнула мысль о том, что следовало бы снова связаться с психологом. После той истории полугодовалой давности, когда Вера три дня ни с кем не разговаривала, ему не хотелось, чтобы всё повторилось, и девочка снова замкнулась в себе. Четырехмесячный курс терапии подействовал благотворно, и вот теперь, кажется, наступил первый переломный момент.

— Расскажи, что стряслось. — Он сел на корточки перед ней и развернул кресло дочери так, чтобы она смотрела ему в лицо.

— У меня не получается. — Маленькие пальчики сомкнулись в кулачки. — Никак не выходит.

Девочка беспомощно шмыгнула носом.

— Такое бывает. — Матвей погладил ее колени. — Не нужно сдаваться. Хочешь, я тебе помогу?

Мужчина заметил застывшую в дверном проеме Марину Валерьевну. Зря он сорвался на женщину. Тёще, наверное, было еще тяжелее переживать всё это, чем ему.

— Нет. Ты не понимаешь, папа. — Вера серьезно посмотрела ему в глаза. Она хотя бы разговаривала с ним, значит, не всё так плохо. — Это домашнее задание.

— Ну, что с этим заданием, скажи? — Он вытер большим пальцем слезинку, грозившуюся сорваться с ее века.

— Оно простое… простое… — Девочка покосилась на лист и краски. — Я пробовала, но у меня не получалось…

Матвей почувствовал, что есть что-то такое, чего она не может произнести вслух. Ей было больно. На помощь пришла Марина Валерьевна:

— Задали нарисовать маму.

В груди больно дернулось.

Иногда ему казалось, что дочь спокойно реагирует на разговоры об Ирине, а потом ее боль вдруг снова прорывалась наружу, заставляя мужчину буквально истекать кровью от тягостных переживаний, потому что он не знал, как ей помочь. Озеров старался изо всех сил: пытался окружить ребенка любовью, заботой, дать уверенность в том, что он никуда никогда не исчезнет, но такие сложные моменты, кажется, были неизбежны.

— Я пробовала, папа. — Вера бессильно уронила плечи. — Пробовала, честно. Снова и снова. Но я не могу ее вспомнить… Никак! — Она поджала губы. По щеке покатилась горячая слезинка. — У меня никак не получается ее вспомнить. — Дочка посмотрела на него испуганно. — Какая она, пап? Ты помнишь? Я пытаюсь, но не могу.

Внутри у мужчины снова что-то надломилось. Почти как тогда — четыре года назад. Сначала он не знал, как сказать Вере, что мама больше не вернется. Потом попытался хоть как-то это ей объяснить. Девочке было всего шесть, и сначала она ничего не поняла и, казалось, даже не расстроилась.

А потом мужчина понял, что она ее ждет. Терпеливо и упрямо ждет возвращения матери и готовится к встрече. Не удивительно, ведь они с Ириной всегда были словно связаны невидимой нитью — всё время вместе, как привязанные друг к другу. Вера обожала маму, и ее детское сознание никак не хотелось мириться с мыслью, что они больше никогда не будут вместе.

Озеров тогда консультировался с разными специалистами, водил дочку к психологам, и ему казалось, что постепенно они все вместе выбираются из этой ямы слез и отчаяния. Но потом трудности все равно возникали, и, вероятно, это была очередная из них.

Матвей взял Веру на руки, совсем как маленькую, посадил к себе на колени и погладил по спине.

— Не бойся, мы никогда ее не забудем. Она живет в наших сердцах.

— Но я совсем не помню ее лица. — Ее руки вцепились в край его свитера.