Ошибка во внешней политике была не единственным упущением Болдуина. Он создал стратегическую неопределенность, недопустимую для руководителя его уровня. Когда даже Инскип на заседании кабинета министров 7 ноября 1936 года выразил свою озабоченность тем, что не понимает, «какова наша политика», в том числе в вопросе «оборонительных приготовлений»240.

Модернизация армии – отдельная тема, в которой премьер-министр также допустил промах. И в этом вопросе Черчилль уже не стал сдерживать себя. Двенадцатого ноября 1936 года он выступил в парламенте с программным заявлением, обрушившись с критикой на принятую программу перевооружения. Наблюдая за учениями британской армии, он поражался тому факту, что «многие стратегически важные виды современного оружия приходится заменять кружочками и флажками». Неужели хваленая британская промышленность не в состоянии обеспечить потребности даже небольшой сухопутной армии в несколько сот человек? Черчилль также указал на недостаток «практически всех видов вооружений, которые необходимы для ведения боевых действий в современных условиях»: противотанковые и зенитные орудия, радиостанции, механизированные соединения и, наконец, авиация. «Не только по численности, но и по качеству нынешнее британское оружие проигрывает немецкому, русскому, итальянскому и американскому», – констатировал оратор. Приведя все эти факты, Черчилль ударил наотмашь, больно пройдясь по небожителям политического Олимпа: «Если мы продолжим в том же духе, однажды нам придется дорого за это заплатить, и те, кто берет на себя всю ответственность за происходящее, либо действительно не робкого десятка, либо просто не в состоянии предвидеть возможные последствия»241. Закончил Черчилль свое выступление подробным разбором ошибок развития авиации, которая была для островного государства не только средством ведения наступательной войны, но и защиты собственных территорий. «Угроза с воздуха не та, от которой можно улететь, – заметил он однажды. – Мы не можем отступить. Мы не в состоянии переместить Лондон»242.

Премьер-министра неслучайно называли «Честным Стэном». Ранее, в мае 1935 года, он уже поразил уважаемую публику Вестминстера своей наивной откровенностью, признавшись в допущенных просчетах относительно прогнозов развития немецких ВВС. «Я полностью был неправ», – заявил он тогда243. Спустя полтора года он также решил не обманывать ни себя самого, ни своих коллег в правительстве, ни парламентариев, которые ожидали его ответа на выдвинутые Черчиллем обвинения. Он выступил перед палатой с «абсолютно искренней» речью, в ходе которой спокойно признал, что им была допущена ошибка. Но эта ошибка была вызвана «благими» намерениями. Он всегда повторял, что «демократия на два года отстает от диктатуры». Он готов это повторить и сейчас. Как глава правящей партии он должен заботиться о победе на выборах своих сторонников, а последнее невозможно без учета мнения избирателей, которые хотят мира, и только мира244.

«Ох уж этот честный Болдуин!» – негодовал Черчилль245. После такой исповеди кто осмелится бросить камень в премьера? Разве только тот, кто не хочет мира для своих сограждан и готов пренебречь мнением народа ради претворения в жизнь собственных идей. Но проблема заключалась не в этой моральной дилемме и не в том, что глава правительства открыто признавался в допущенных ошибках и неправильной интерпретации полученных сведений, несмотря на весь разведывательный аппарат и прочие надежные источники сбора информации, находившиеся у него под рукой. Для Болдуина признавать свои промахи было так же естественно, как и их совершать. Не зря Черчилль еще в 1923 году иронично заметил: «Мистер Болдуин очень честный человек, он нам сам это сказал»246. «Временами мистер Болдуин наталкивается на правду, тогда он быстро вскакивает, отряхивается и продолжает свой путь, как будто ничего не произошло», – добавит Черчилль в 1936 году247.

Что касается самого выступления Болдуина, то на следующий день после заседания в парламенте Черчилль сказал Арчибальду Бойд-Карпентеру (1873–1937): «Я еще никогда не слышал столь жалкого и убогого признания от публичного человека»248. В своих мемуарах он охарактеризует этот спич как «ужасную, отталкивающую откровенность». Само пренебрежение своими прямыми обязанностями и превосходство страха проиграть следующие выборы над интересами национальной безопасности не имели, по словам Черчилля, «параллелей в нашей парламентской истории»249.

Черчилль мог выражать недовольство поведением Болдуина, но проблема заключалась не только в премьер-министре. Вспоминая в январе 1939 года об откровениях лидера тори, Черчилль замечал, что его больше всего удивляли не столько унылые пассажи главы правительства, сколько «незначительная реакция», которая следовала за ними. Более того, усиленный поддержкой прессы и большинством голосов избирателей, правительственный аппарат умудрялся использовать признание в ошибках в свою пользу, демонстрируя тем самым искренность настроя и честность подхода своего руководства250.

Политическая действительность начала меняться. Стали преобладать новые принципы и распространяться иные правила игры. Невозможное вчера стало допустимым сегодня, осуждаемое в прошлом получило право на жизнь в настоящем. Только происходили эти изменения в неподходящее время: 1930-е годы стали той страшной эпохой, когда, по словам Черчилля, благими намерениями мостилась дорога в ад, когда «во имя мира расчищался путь для новой войны», когда «злонамеренность порочных была подкреплена слабостью добродетельных», когда «призывы к благоразумию и сдержанности стали главным источником смертельной опасности», когда «средний курс, избранный под влиянием стремления к безопасности и спокойной жизни, привел к катастрофе». В довершение всего отметились «руководители бывших и будущих союзников», у которых наблюдался «паралич мысли и действий»251.

Тем временем 1936 год сменил 1937-й. С друзьями Черчилль делился, что «ужасно боится опасностей» нового года252. 1937-й – станет самым спокойным годом в Европе из второй половины 1930-х годов и самым тяжелым в жизни Черчилля. Его карьера достигла надира, его выступления перестали слушать, его влияние на внутреннюю и внешнюю политику упало до пугающего минимума. Какое-то время он настолько отчаялся, что даже хотел махнуть рукой на свои выступления. «Сегодня неофициальные лица почти не имеют влияния, – жаловался он в начале января. – Несчастный одиночка просто выбьется из сил, даже не успев создать ряби в потоке общественного мнения»253.

Периоды депрессии тем и опасны, что за отчаянием всегда следует бездействие. Нужно иметь жизнеутверждающий характер и железную волю, чтобы заставить себя вернуться на сцену. Подобный несокрушимый настрой замечательно подмечен Киплингом в знаменитом стихотворении «Если»: