– Не знаю, - откровенно признался Козырев.
– Может быть, потому, что видел вашу дружбу. Так вот, идеи Эллиота получили развитие в тезисах доклада Совета Солнца. Академик Соболев предлагает прекратить полеты за пределы Солнечной системы.

– И правильно предлагает, - запальчиво продолжала Мадия.
– Если бы Тарханов не улетел на Лорию, тогда его любимая не страдала бы всю жизнь.

Козырев с удивлением посмотрел на племянницу. Такой он видел ее впервые... Кажется, зря он шутил о том, что она влюбилась. Это совершенно очевидно. И уж если она сгоряча выпалила, что Соболев прав, значит, ее избранник не Эллиот, а космонавт, уже утвержденный Звездным Советом на полеты к иным звездным системам. Уж не Лунь ли?

И еще Козырев отметил очевидную противоречивость Мадии. Она как будто бы возражает против полетов за пределы Солнечной системы и в то же время говорит о своей мечте побывать на Лории. Видимо, и в ней тоже зреет протест против правила, некогда установленного Верховным Советом Планеты: готовить для выхода за пределы Солнечной системы только космонавтов-мужчин.

Пришла пора перечеркнуть это правило... Но он не стал говорить Мадии обо всем этом. Он заговорил о своей мечте опять побывать в космосе:

– Если сегодня врачи скажут: можешь летать, я сегодня же отправлюсь в центр Галактики. Смотри!

Козырев нажал кнопку на подлокотнике кресла, и на потолке раскрылся занавес. Свет в комнате погас. С потолка смотрело черное звездное небо. Стотысячекратные В-телескопы приблизили звезды настолько, что, казалось, их можно взять в руки. Звезд было много. "Небесный сад", - подумала Мадия. Над головой, казалось, действительно был августовский сад со спелыми наливными яблоками. Правда, в настоящем саду свет золотистый, теплый, а здесь - холодный, негреющий.

– Вот все, что осталось мне, - как бы издалека услышала Мадия голос Козырева.
– В жизни, оказывается, можно быть либо зрителем, либо действующим лицом. Я, например, сегодня почти только зритель...

– Это неправда, - запротестовала Мадия.
– Вы всегда человек действия. Кстати, а разве нельзя быть одновременно и действующим лицом, и зрителем?

– Исключается. Люди, которые пытаются совместить то и другое, не достигают совершенства. Зритель - лицо пассивное.

– В этой мысли есть какая-то парадоксальность, - заметила Мадия.
– А парадоксы...

– Стоп, Мадия!
– внезапно оборвал ее на полуслове Козырев.
– Это же гениально!

– Что гениально?

– Парадокс. Как я мог забыть об этом?
– пробормотал он, придвинув к себе видеофон.
– Дежурный Института света? Я индекс 271а. Переключите информатор на мою квартиру.

Вспыхнул маленький экран, и Козырев опять погрузился в цифры. Это чтение ужаснуло его: как он мог забыть, что шары - инопланетного происхождения? В основе алгоритма исследований лежал незыблемый постулат Эйнштейна - скорость света постоянна. А если не постоянна? Козырев чуть ли не ущипнул себя - до того дикой показалась эта мысль.

Давно ушла Мадия, сразу поняв, что Козырев одержим какой-то новой идеей и отвлекать его нельзя, а он продолжал размышлять перед освещенным экраном. Вселенная вполне объяснялась специальной и общей теорией относительности. Человек потому так спешно и так далеко проник в космос, что в совершенстве знал ее и пользовался ею в своей практической деятельности. В других мирах могут быть другие, неизвестные землянам, законы и теории.

Академик Тарханов когда-то в кругу друзей полушутя, полусерьезно сказал, что за световым барьером начинается антимир, что в этом антимире есть антиземля, антимедведи, антитархановы. Парадокс? Конечно. Но разве психологические корни и психологический эффект теории относительности не связаны с непреложной демонстрацией парадоксальности бытия?

Потом он не раз возвращался к этой мысли. Нерешенная проблема антимира - наследство Тарханова. Это наследство волнует ученых, оно до сих пор еще не потеряло своей психологической окраски. В одной из своих книг о научных идеях Тарханов писал не столько о тех проблемах, которые получили экспериментальную проверку, сколько о тех идеях и проблемах, которые остались в наследство от ученых старших поколений. И идеи, в свое время не подтвержденные экспериментом, опытом, выводом, больше всего волновали Тарханова. Они увлекали его своим драматизмом и устремленностью в будущее.

Козырев чертил на листе бумаги спирали. Принцип развития по спирали - принцип диалектического материализма. Когда-то Тарханов говорил, что он по спирали разгадает любую загадку природы.

"Что ж, попробуем пойти по спирали, - думал Козырев. Быть может, на каком-то завитке и раскроется тайна шаров".

Козырев прилетел в Звездный Совет в девять часов утра. Прежде чем собрать председателей комитетов, он решил повидаться с Раулем Сантосом и, не заходя к себе, направился в Комитет галактической связи.