Шрифт:
Вопрос. – Вас не удивил тон этой речи?
Ответ. – Удивил.
Вопрос. – Объясните почему?
Ответ. – Потому что два месяца, прошедших после окончания войны против Польши, были отмечены пропагандистской кампанией, которую проводил в прессе и на радио рейхсминистр Геббельс… Смысл сводился к тому, что фюрер подготовил мирные предложения Западу, вот-вот будет подписан договор с Лондоном, который подведет черту под войной и настанет эра процветания Германии. Речь фюрера в Мюнхене прозвучала как неожиданный диссонанс всему тому, что печаталось в наших газетах.
Вопрос. – Как вы считаете, эта речь была неожиданностью для Гиммлера и Геббельса?
Ответ. – О Геббельсе я ничего не могу сказать, но Гиммлер все то время, пока шло расследование обстоятельств покушения, был в подавленном состоянии… Иногда мне даже казалось, что он чем-то испуган.
Вопрос. – Чем именно?
Ответ. – Я затрудняюсь ответить.
Вопрос. – Хорошо, тогда я сформулирую этот же вопрос иначе. Кто утверждал кандидатов, приглашаемых на традиционную встречу ветеранов с фюрером в мюнхенском «Бюргерброе»?
Ответ. – Я незнаком с этим вопросом, но мне кажется, что приглашения утверждала канцелярия Гитлера, а уж затем списки передавались начальнику управления охраны фюрера.
Вопрос. – Как его фамилия?
Ответ. – Выскочила из памяти… Я скажу вам позже…
Вопрос. – Он подчинялся Гиммлеру?
Ответ. – Формально – да.
Вопрос. – А фактически?
Ответ. – Фактически – Гитлеру. И в определенной мере Гессу и Борману.
Вопрос. – Кто распределял места в «Бюргерброе»?
Ответ. – Начальник охраны фюрера.
Вопрос. – Как вы объясните тот факт, что в первые ряды были посажены люди, очень близкие – в прошлом – к Рему и Штрассеру? Как объяснить тот факт, что от взрыва погибли именно те ветераны, которые находились под наблюдением специальной службы Мюллера, который прослушивал их телефонные разговоры и перлюстрировал корреспонденцию? Как вы объясните, наконец, и то, что на этот раз фюрер произнес столь короткую речь и не остался, как обычно, в подвале, а сразу же сел в поезд и уехал из Мюнхена? Мы провели исследование: это была беспрецедентно короткая речь, ни до, ни после он никогда не произносил такой краткой речи…
Ответ. – Вы полагаете, что покушение было организовано самим Гитлером?
Вопрос. – Нас интересует ваше мнение по этому вопросу.
Ответ. – Гиммлер рассказал мне, что, когда фюрер узнал о взрыве бомбы, которая подняла к потолку ту трибуну, на которой он стоял, убила девять и изуродовала сорок ветеранов движения, он чуть не заплакал, сказав: «Как всегда, Провидение спасает меня, ибо я нужен нации!» Зачем фюреру нужно было организовывать такого рода спектакль? Чтобы наработать себе популярность? Но он и так был в ту пору чрезвычайно популярен в народе. Зачем еще?
Вопрос. – Затем, чтобы положить конец мечтам о мире. Такое вы допускаете? Вы же помните, что пресса той поры обещала немцам мир… Может быть, Гитлер хотел доказать, что англичане, которые готовят на него покушение, должны быть уничтожены и для этого надо идти на любые жертвы? Может быть, вы и ваша работа по Бесту и Стевенсу, начавшаяся незадолго перед покушением, были звеньями его плана?
Ответ. – Мне трудно в это поверить.
Вопрос. – А в то, что истинным организатором покушения – если вы считаете, что не Гитлер был инициатором этого «второго рейхстага», – был Гиммлер?
Ответ. – Нет. Он тогда не мог пойти на это. Я помню, как он колебался в апреле сорок пятого, когда я умолял его сместить фюрера, я знаю его нерешительный характер, нет, я не думаю, что он тогда мог пойти на это…
Штирлиц. (Мадрид, октябрь сорок шестого)
– Вы очень напряжены, – сказал американец, – напрасно… Не бойтесь.
– Я боюсь только дурного глаза, – ответил Штирлиц.
Американец рассмеялся:
– Неужели верите в дурной сглаз? Не поддавайтесь мистике.
– Так все же, в какой ресторан вы намерены меня пригласить?
– В тот, где хорошо кормят. Сытно. И разнообразно… Вы очень напряжены, я вижу. Да? Вам ничего не грозит, поверьте.
Штирлиц усмехнулся:
– Поверить? А это по правилам?
– Вообще-то – нет, но мы – исключение.
– Как я стану теперь жить без документов? – спросил Штирлиц, поняв, что тот полицейский не зря ждал их в машине; кому-то был очень нужен его документ, единственный, удостоверяющий личность доктора Брунна и его право на проживание в Испании сроком на шесть месяцев.