Тор нахмурился. Над головой у него что-то звенело и скрежетало – казалось, металлические балки храма вот-вот не выдержат и сломаются.

– Мне правда очень жаль… – начал я, но договорить не успел. Да и вряд ли Тор смог бы расслышать мои слова, ибо в эту секунду раздался оглушительный взрыв, и хрустальный купол превратился в космическую пыль, а мы увидели перед собой бешеный поток реки Сновидений во всем его ужасающем великолепии. Наше время истекло. Я поспешно взлетел на спину Слейпнира, увлекая за собой Попрыгунью и Джонатана Гифта, и мы помчались, а вокруг вихрем кружились обломки храма и всевозможный мусор.

Чуть погодя я оглянулся и спросил:

– Попрыгунья, ты помнишь мою загадку о волке, козе и капусте?

Она кивнула и поинтересовалась:

– И как же все-таки перевозчик с ними разобрался?

Я указал на Джонатана:

– Познакомься, пожалуйста: это волк.

Глаза Попрыгуньи от удивления стали совсем круглыми:

– Ты хочешь сказать…

Джонатан усмехнулся – ох, до чего же хорошо мне была знакома эта усмешка! – и подмигнул мне единственным зрячим глазом.

– Рад снова с тобой встретиться, Попрыгунья, – сказал он. – Ну что ж, Капитан, я готов. Поскакали?

Итак, напомню эту загадку вам: перевозчик должен по очереди переправить на другой берег озера козу, волка и капусту, сделав, разумеется, так, чтобы «пассажиры» друг другом не закусили. Сперва всем кажется, что решить эту задачу невозможно. В каком бы порядке он их ни перевозил, все равно получалось, что либо коза останется наедине с капустой (и, естественно, ее съест), либо волк – наедине с козой (и результат будет столь же предсказуемо печальным).

И все же решение существует – причем достаточно простое, нужно лишь проявить определенную гибкость мышления.

Для начала перевозчик переправляет на тот берег козу, а волка оставляет с капустой. Высадив козу, он возвращается за капустой, но волка с собой не берет. Затем (это-то как раз и есть самый важный момент) он выгружает капусту, снова сажает в лодку козу и плывет с ней обратно. Козу он высаживает, берет на борт волка и перевозит его туда, где уже лежит капуста. Потом возвращается, забирает козу, и – voila! – проблема решена.

Но во время весьма шумного объяснения Попрыгуньи с Оракулом у меня попросту не было ни времени, ни возможности объяснить моей подруге, как решается эта задача, а стало быть – и изложить остальные подробности моего хитроумного плана. Не хватило у меня времени и доказать Одину, что моя загадка гораздо лучше той его непонятной истории о кошке в коробке. Река Сновидений поглотила созданный Архитектором мир-пузырь столь же легко и быстро, как поглотили Солнце и Луну во время Рагнарёка чудовищные волки Скёль и Хайти. У меня сил хватало только на то, чтобы удерживать свой рунический щит, когда Тор врукопашную схватился с Гулльвейг-Хейд, внезапно осознавшей, что восьминогий скакун сейчас отправится в путь без нее. А Один – пребывающий в теле Гифта – все продолжал улыбаться, и улыбка его была, точно лезвие смертоносной косы.

– ПРЕДАТЕЛЬСТВО! – взревел Оракул, наконец-то заметив обман. – ТЫ НЕ ТОЛЬКО МЕНЯ ОБМАНОМ ВЫКРАЛ ИЗ МОЕГО МИРА! ТЫ ЕЩЕ И СЛУГУ У МЕНЯ УКРАЛ!

Я мог бы указать ему, что Джонатан Гифт был бы прямо-таки счастлив променять свое телесное «я» на облик обыкновенной лохматой собачонки, но времени вдаваться в детали не было. Сон Оракула стремительно распадался, и в прорехи уже виднелся порой мир Попрыгуньи. Я, например, сквозь груду обломков рухнувшего храма сумел разглядеть вдали Замковый Холм и даже металлическое кресло Эвана, поблескивавшее в лунном свете. Затем стали различимы и фигуры людей – Стеллы, Мег и Эвана; лицо последнего было отчасти повернуто в мою сторону, и при свете луны я увидел у него в руках некий знакомый предмет размером примерно с кочан капусты.

В полном отчаянии я одними губами произнес некую богохульную молитву. Все же я очень надеялся, что так мой план не завершится, что мне удастся найти более простой и легкий способ спасения. Но раз уж из этого ничего не вышло, оставалось надеяться, что в случае крайней необходимости Эван как-нибудь сам сообразит, что нужно сделать – и кое-что ему должно было подсказать посланное мной воспоминание о маленькой Попрыгунье и о том, как он вложил ей в ладошку свой искусственный глаз, похожий на мраморный шарик. Однако вне зависимости от того, понял он или нет важность этого символа – то есть какова связь между его искусственным глазом и головой Оракула, – мое мысленное послание должно было пробудить в нем память о далеком детстве и о том…

Хотя, честно говоря, отправляя ему это послание, я вовсе не был уверен, что этот мальчик поймет, насколько от его дальнейших действий зависят наши жизни – моя и его лучшей подруги. И точно так же я понятия не имел, хватит ли у Эвана артистических способностей, чтобы убедить Гулльвейг-Хейд, будто Один по-прежнему находится в его теле. А сам я теперь не имел ни малейшей возможности узнать, сработало ли то, о чем я его просил, или же действительно наступит Конец Игры. Естественно, особых восторгов у меня сложившаяся ситуация не вызывала, но я просто не мог себе представить, что еще можно было бы сделать, имея в своем распоряжении столь ограниченные средства и возможности.