Шрифт:
— Усилитель, — неожиданно встрял Сигизмунд. — Большой, как слон. На шкафу лежит.
— Правда? Я не знал.
— Слушай, Гэндальф, а это — “воняет бромом вся страна” — это не ты сочинил? — спросила Аська.
Дядя Женя внезапно визгнул.
— Что?! — тоненько вскрикнул он. — Бромом? Как, как? “Воняет бромом вся, это, страна”?
— Денег дай, — вспомнила Аська.
— Слышь, Эл, — обратился к дяде Жене Гэндальф, — денег дай.
— Самое… это… — завозмущался дядя Женя, суетливо вертя головой.
— Да не жмись, завтра отдам, — наехал Гэндальф.
— Ну, самое, ну, Гэндальф, это, ну ты… и-и… точно отдашь?
— Дык. Давай-давай.
Бормоча, что ему деньги завтра обязательно надо, потому что книги покупать, распечатку одну, самое, запрещенную, но фотографии сделали, самое, распечатали и всего в трех экземплярах на весь Союз, так что непременно надо, невыносимо надо, чтоб завтра деньги были… Бубня и сопротивляясь… И, наконец, сдавшись под натиском ухмыляющегося Гэндальфа, дядя Женя выдал рубль.
Тот самый полузабытый рубль цвета заживающего синяка, с Лениным. Очень мятый. Исключительно долгоживущий. Не то что нынешние тысчонки, рвущиеся уже через год.
Гэндальф тут же вручил рубль Аське.
— Живи, Херонка.
Аська тотчас ввинтилась в кофейную очередь.
Дядя Женя вдруг захохотал и повторил:
— “Бромом”! Ну, это… Ну, самое, придумали!..
Сигизмунд с изумлением смотрел, как легко расточают время эти люди. Им-то что! Они у себя дома. Сигизмунд все острее чувствовал драгоценность каждого мгновения.
Прибежала Аська. Принесла кофе. Сахар в голубеньких аэрофлотовских упаковках. Сигизмунд положил себе один кусочек, Аське досталось три.
Гэндальф с дядей Женей вели между собой какой-то малопонятный разговор.
Сигизмунд отпил кофе. Мелькнула мысль: а ведь в конце девяностых такой кофе можно отведать, пожалуй, только в дешевой закусочной где-нибудь в Риме. Или, скажем, в Неаполе. Потому как кофеварки в “Сайгоне” стояли итальянского производства. Устаревшие, конечно.
Аська рядом тарахтела, мало интересуясь, слушают ее или нет.
Сигизмунд поглядывал на нее, поглядывал на остальных…
Из своего времени Сигизмунд знал, что все они — кто доживет до тридцати, до сорока — будущие неудачники. Возможно, они и сами — осознанно или нет — программировали свою жизнь как полный социальный крах.
Здесь, в “Сайгоне”, который мнился неким пупом земли, и был корень глобальной неудачливости целого поколения. Здесь угнеталось тело ради бессмертного духа, здесь плоть была жалка и неприглядна, а поэзия и музыка царили безраздельно. Битлз. Рок-клуб. “Пропахла бромом вся страна”, в конце концов.
Я стану поэтом, я стану жидом — Все, что угодно, Лишь бы не нравиться вам!Чьи это стихи, застрявшие в памяти с юных лет? Явно ведь откуда-то отсюда!
И неостановимо, со страшной закономерностью это принципиальное угнетение тела ради духа вело к полному краху — как тела, так и духа.
Снова мелькнула в памяти надпись “ЭТОТ МИР — СРАНЬ!”, которую Аська сделает спустя много лет, перечеркивая котяток на календаре. Большой ребенок дядя Женя, играющий с вандальским мечом. Похмельный Гэндальф с кефиром в супермаркете. Та неизвестная Сигизмунду знакомая Аськи, умершая от наркотиков. Да и сам Сигизмунд, чье социальное положение в 1997 году забалансирует на грани полного и окончательного краха…
Что ж, программа будет выполнена. Станем поэтами и жидами, не будем никому нравиться. А жизнь заберут в свои руки те, кто в “Сайгон” не ходил. Даже в качестве посетителей.
А пройдет еще лет десять — и настанет эпоха унитазов.
— …Ты что смурной такой? — донесся до Сигизмунда голос Аськи. — Пошли лучше покурим. Слушай, у тебя курить есть?
— Курить есть.
Они вышли на Владимирский. Уже совсем стемнело. Мимо грохотали трамваи. Трамваи были красные и желтые, совсем старенькие, — без всякой рекламы, без идиотски жизнерадостных призывов “Отдохни! Скушай ТВИКС!”. Машин было значительно меньше. Иномарок и вовсе не встречалось.
Аська зорко бросила взгляд направо, налево, знакомых не приметила, полузнакомых отшила вежливо, но решительно. Алчно потянулась к сигизмундовым сигаретам и вдруг замерла, разглядывая пачку в тусклом свете, падавшем из окна.
— Что ты куришь-то?
Сигизмунд, обнищав, перешел на “Даллас”.
— Ну ты крут! Это что, американские? Ты че, фарцовщик?
— Нет.
Аська затянулась, поморщилась. Посмотрела на Сигизмунда.
— “Родопи”—то лучше.
— Лучше, — согласился Сигизмунд. И вспомнив, снял с шеи феньку. — Держи.