Вика, щелкнув диктофоном, поставила новую кассету. Аттила терпеливо ждал, пока она снова включит диктофон. Вика кивнула. Валамир заговорил снова. В глазах заискрилось лукавство, рот раздвинулся в усмешке. В речи замелькало имя Вамбы.

Сигизмунд не выдержал — попросил перевести.

— “И вот когда народился Вамба, устроили большое пиршество. День пировали, другой допировывали. Вамба родился, когда урожай был снят. В сытное время родился Вамба. Искали имя. Все предлагали разные имена. И Валамир предлагал. И Сегерих предлагал. А Гундамуд-Молчун сидел и молчал. И вдруг в брюхе у него заурчало. И отверз уста и сказал: “Вамба”. [ 7 ] Гундамуд-то — он умом недалек. Но поняли все, что прав на этот раз Гундамуд. И впрямь, сытное имя — “Вамба”. И стал Вамба Вамбой. А когда минуло Вамбе пять зим, дожди шли и урожай сгнил. И на следующий год плохо земля родила. И голод был. Вамба ходил сам тощий, а брюхо большое.”

Аттила выждал, пока Вика закончит, — перебивать не унизился, — и еще одну историю поведал.

“У Бавдериха жена была дивно толстая. Поначалу не была она столь толстой, но после седьмого дитяти вдруг отучнела. И вот как-то летней порой пошел Бавдерих с женой в лес. Недалеко от села. В лесу том — кусты ягодные. Густые-прегустые. Вот ходят Бавдерих с женой по кустам, кормятся. Разошлись в разные стороны. И вдруг помнилось Бавдериху, медведь бродит. В нескольких местах ветки хрустят под тяжестью звериной. Бавдерих, такое дело видя, из кустов тишком вылез. Копье при нем было. Ясно, что с копьем в куст не полез. Копье в стороне лежало. Вот взял Бавдерих копье, стоит — слушает. То тут, то там хрустнет. В одном месте тяжело хрустит, а в другом — еще тяжелее. А неудобно стоял Бавдерих — солнце ему в глаза светило. И с места не сойти, нельзя себя выдать зверю лютому. И за жену боязно. И злобствовал Бавдерих: зачем баба глупая с ним пошла! Наконец хрустнуло совсем тяжко — и метнул Бавдерих копье в медведя. А оттуда жена его как заорет! Позабыв обо всем, бросился Бавдерих на голос. Глядь — жена с копьем в боку лежит в кустах и глаза уже закатила. Оборачивается — а над ним медведище огромный стоит, морда с проседью, когти как ножи, клыки — и того больше. И заломал зверь Бавдериха. А потом ушел, дал подтухнуть. После вернулся — объел Бавдериха с женой. Два раза солнце всходило — хватились в селе Бавдериха. Нашли и его, и жену. Всем миром смекали — поняли, как было дело. Вот как случилось с Бавдерихом”.

Эту историю Вика тоже для Сигизмунда перевела. Сигизмунд вдруг понял, что Лантхильда — еще в самом начале их отношений — пыталась рассказать ему о Бавдерихе. Рисовала ему медведя, мужика с толстой бабой, кусты… Он тогда не сообразил, о чем это.

Спросил, как догадались, что медведь таким был, а не иным.

Аттила сказал, что это умному Сегериху в голову пришло.

И добавил что-то, посмотрев на Сигизмунда пристально.

— Что он говорит? — жадно спросил Сигизмунд. А про себя вдруг подумал: может, и вправду язык вандальский выучить?

— Говорит, что медведя этого боги послали. Бавдерих некогда клятву преступил. Хоть у аланов давал клятву в роду Андага, а все равно настигли боги и покарали.

— А какую клятву?

— Того никто не помнит. Но аттила считает — боги покарали. И Сегерих так считает. Похоже, Сегерих у них в селе и впрямь за самого умного канал.

— Спроси, какой он из себя, Сегерих-то? — попросил Сигизмунд.

Аттила охотно объяснил: не самый умный, но самый правильный. Сегерих — родич аттилы. Стало быть, и Сигизмунду он родич тоже. Если Сегерих за что-то взялся — значит, смело можно за это браться. Сегерих всегда примером служит. Поэтому и ищет аттила Сегериха. Где Сегерих прижился и как обустроился — так и нам поступать должно, не ошибемся.

— В “Сайгоне”, во всяком случае, Сегериха не было, — мрачно сострил Сигизмунд.

— Естественно, не было. Такие, как Сегерих, в “Сайгон” не ходят. Туда такие, как Вавила, ходят.

Сигизмунд посмотрел на сияющую Лантхильду, на аттилу, который победоносно улыбался, видя, что его рассказы произвели сильное впечатление, и вздохнул. Надо как-то сказать им, что в овраге близ села гарью пахло.

Сигизмунд решил зайти издалека.

— Вика, спроси: у них там часто пожары бывали?

Вика переговорила с аттилой, потом покачала головой.

— Пожары нечасто, а вот лихие люди, случалось, бродили.

Сигизмунд покусал губу. Аттила посмотрел на него с внезапно вспыхнувшей тревогой. Отрывисто спросил о чем-то. Сигизмунд бросил взгляд на Вику.

— Скажи ему…

Вика, осторожно подбирая слова, заговорила с дедом Валамиром. Тот слушал, все больше супя лохматые брови. Переспросил. Вика подтвердила. Неожиданно дед метнулся через стол и схватил Вику рукой — не рукой, а лапищей, волосатой, в белых шрамах. Тряхнул, рыкнул что-то. Вика кивнула.

Тогда он оттолкнул ее руку, отвернулся и замер в неподвижности с каменным лицом. Лантхильда что-то испуганно пролепетала. Аттила даже не повернулся в ее сторону.

Вика посидела, потерла запястье — там остались красные пятна. Потом встала и вышла из комнаты.

Сигизмунд чувствовал себя неловко. Лантхильда уставилась на него. У нее уже покраснел кончик носа, в глазах набухали слезы. Сигизмунд поднялся, подошел к Лантхильде, чтобы утешить. Она с ревом приникла к его груди.

Вернулась Вика. Сигизмунд думал, что она обиделась на старика, а она, оказывается, на кухню ходила. Принесла ему горячего молока с медом и маслом. Видать, старому вандалу этот напиток казался верхом сытости и благополучия.

Поставила перед ним стакан в аспидовом подстаканнике. Как символ власти утвердила.

Не поблагодарив, дед медленно осушил стакан. Сигзмунд вдруг понял, почему Виктория боготворит Валамира. На этого старика действительно можно было валить и валить — проблемы, беды, ответственность. Эти широкие плечи не гнулись.

Глядя, как Валамир пьет горячее молоко, Сигизмунд думал — и мысли эти удивляли его самого: вот отец, которого я всегда себе желал. И не то, чтобы он не любил Бориса Моржа, за которого вышла замуж Ангелина Стрыйковская. Любил, конечно. Но по сравнению с Валамиром жидковат Боря. Если уж честно, ни в какое сравнение не идет он с Валамиром, сыном Гундамира.