Вика помолчала. Чуть улыбнулась — грустно-грустно. И ответила:

— От вас почти ничего не осталось… В Африке только каменный столб с оперенной свастикой и несколько могильных плит с именами. Кое-кто считает, что это вандальские имена. Пяток монет еще.

— И все? — не поверил дед. — Не может быть такого, чтобы совсем ничего не осталось! Столько всего у нас! Столько было сделано, завоевано! Воспето!

— Очень давно это было. Время все поглотило. — Вика сложила пальцы колечками. — Год — это круг. Звено цепи. Длинная цепь получилась. Первые звенья уже ржой осыпались, а кузнец все кует и кует…

Дед Валамир медленно опустился на каменный пол, схватился обеими руками за косы и, покачиваясь из стороны в сторону, завел какой-то надрывный плач.

Смотрительша так и подскочила.

— Да что вы себе позволяете! Разве так можно? Уберите его, раз он не умеет себя вести! Старый, а хулиган!

— Заткнись! — резко сказала Вика. — Дура старая! Это великий шведский археолог!

Свершилось чудо. Смотрительша заткнулась.

Видимо, у церберши был сегодня черный день. В торце обычно безлюдного зала появились еще два посетителя. Они двигались из глубин скифской экспозиции и шумно лаялись между собой. Бойкая бабенка ухитрялась на ходу вести научную дискуссию, чем-то бурно возмущаться и жеманиться неведомо перед кем. Во всяком случае, ее “кавалер” на все ее ужимки внимания не обращал. Утыкался длинным носом в стекла шкафов, морщился, приподнимая очки, бормотал.

Его Сигизмунд узнал, хотя и не сразу. Про себя Сигизмунд давно окрестил его “человеком из подворотни”. Он же — Гэндальф из “Сайгона”. Этот человек удачно вписывался в интерьер и контекст утреннего супермаркета, но исключительно хреново — в контекст Эрмитажа. Что-то часто он стал попадаться. Впрочем, Питер — город маленький. Это все так говорят, кроме рабочих и крестьян.

Вертлявую бабенку Сигизмунд видел до этого только один раз — у Аськи из-за шкафа. Вроде, та самая.

Завидев Вику, гротексная парочка устремились к ней. Бабенка с ходу затарахтела:

— Ой, привет! А ты что тут делаешь? Я думала, мы одни такие придурочные — сюда таскаться…

“Человек из подворотни” оторвался от созерцания битых черепков, обернулся и вскричал:

— Виктория! Мать! А ты-то что тут?

И шумно полез целоваться.

К изумлению Сигизмунда, Виктория заплясала, как кобылка-двухлетка, охотно обменялась с человеком размашистым поцелуем.

Сигизмунд ощутил укол ревности.

Церберша наблюдала эту сцену, высунувшись из-за шкафа. На ее лице было написано отвращение. Что за упадок нравов!

“Шведский археолог” что-то втолковывал у дальнего шкафа Ярополку, потыкивая пальцем то в стекло, то себя в зад. Мол, вот так! И вот так! И вот так! Ярополк, слегка надувшись, внимал причудливому деду. За стеклом находился устрашающих размеров ржавый наконечник копья.

Бабенка яростно засверкала очками. Наскочила на Викторию:

— Ты карту эту видела? Нет, ты видела это?

“Человек из подворотни” кивал, встревал невнятными репликами — был очень возбужден.

Вика повернулась к Сигизмунду. Представила его своим знакомым:

— Это Морж.

— Да виделись уж, — развязно произнесла бабенка.

Ее спутник, подумав, обменялся с Сигизмундом рукопожатием.

— В свое время случайно не встречались? — спросил Сигизмунд.

— Возможно…

— В “Сайгоне”?

Человек мутно уставился на Сигизмунда. Видимо, вспоминал что-то. Не вспомнил. Однако сказал, закивав и фальшиво заулыбавшись:

— Да, да…

И тут же о чем-то своем задумался, напрочь выбросив Сигизмунда из головы. Трендеть предоставил бабенке. Та охотно зачастила, сетуя на ужасное засилие в Эрмитаже школы академика Рыбакова и на несправедливость по отношению к древним восточногерманским племенам.

Сигизмунд решил развеять неблагоприятное впечатление о себе как о похмельном ханыге, который ночует у Аськи за шкафом и стреляет у нее последнюю десятку.

— А что с этой картой? — спросил он.

— Говно, а не карта, — убежденно сказал вдруг викин знакомый.

Сигизмунд заметил, что и он, и бойкая бабенка то и дело косят одним глазом в сторону старого вандала.

Карта была квалифицирована как сущее говно вот по какой причине. Изображала она — что? Правильно, Великое Переселение народов. А какой народ из переселявшихся был самым великим? Конечно же готы! А где, спрашивается, обозначены эти готы на карте? Где?

Не было готов на этой карте. Почему? Из-за рыбаковщины. Рыбаков считает, что кругом были одни славяне. А Италию кто в VI веке захватил? Пушкин?

Из всех германцев одних только вандалов обозначили. Вынуждены были. И то потому лишь, что про “вандализм” каждый школьник знает.

Некоторое время оба увлеченно говорили о вандалах. Хвастались, что пытаются реконструировать “национальный вандальский характер”.

Сигизмунд слушал и про себя умирал со смеху. У Вики тоже было очень своеобразное выражение лица. Смешнее всего было то, что ни Валамир, ни Вамба, ни Лантхильда, ни тем более Вавила описанию “типичного вандала” решительно не соответствовали.