Сейчас, окрашенный бледным лунным светом в пустынной ночи, Сахид Альири утратил свой привычный для Ильдиара облик. Он уже ничуть не напоминал былого торговца: осанка стала уверенной, хребет распрямился, подбородок был горделиво вздернут. Даже лицо асара преобразилось — в изменившихся чертах оставалось лишь отдаленное сходство с чертами того, другого человека, существование которого уже можно было поставить под сомнение. Глаза Сахида Альири казались испытывающими, но при этом в них легко читались хищность и сила, готовность без колебаний забрать себе то, что принадлежит другому, если этот другой — слабее. На голове пустынника был скручен алый тюрбан, а плащ, в который он кутался, был словно сшит из сотен лоскутов. На поясе висела кривая сабля в витиеватых бархатных ножнах.

— Что со мной? — процедил Ильдиар, и так уже зная ответ.

— Ты мой пленник, паладин, — последовало безжалостное подтверждение. Новый голос был насмешливым и злым — совсем не тем, каким в Гортене этот человек клятвенно заверял Архимага Тиана провести его протеже, графа де Нота, через пустыню и благополучно доставить его в столицу султаната Ан-Хар.

Сахид Альири Рашид Махар — так звучало полное имя этого человека. Ну, или как минимум то, что знал Ильдиар. Это был среднего роста мужчина с узким скуластым лицом и острым подбородком. Смуглый, как и все асары, с тонкими паучьими пальцами и алчностью во взгляде, он выглядел беззаботным и довольным, словно кат, наматывающий жилы своего пленника на веретено, как нити.

— И что ты со мной сделаешь? — спросил Ильдиар.

— О, мой беспечный и доверчивый друг! — Сахид Альири склонил голову набок, будто вслушиваясь в шум ветра. — Не ст`oит представлять себе различные ужасы, пощади свою мягкую и нежную, точно пух шелковичных шелкопрядов, душу. Я заработаю на тебе пару десятков динаров, и только. Ты ведь знаешь, кто такие ловцы удачи?

Ильдиар знал. Ему рассказывали о беспринципных и жестокосердных разбойниках, которые промышляют торговлей людьми в пустыне. Ни за что он раньше не подумал бы, что однажды сам станет жертвой подобного мерзавца, что его изловят, как зверя, и продадут на каком-нибудь невольничьем рынке.

— Тебя интересует золото? — Ильдиар ухватился за тонкую нить надежды. — Я тебе заплачу, только…

Асар покачал головой.

— Тебе нечего мне предложить, паладин. Твой род беден. Тебя лишили положения. Орден отказался от тебя. У тебя не осталось ни коней, ни кубков, ни оруженосцев — нет даже доспехов. И даже будь мы в Ронстраде, ты бы ничего не смог отдать мне, чтобы купить свободу. Но мы не в Ронстраде. Мы в краю, где твое происхождение — пыль, твои былые заслуги — тлен, твое имя — лишь надпись на деревянной табличке. Ты изгнанник, милый моему сердцу паладин, тебя не станут искать, слезы, пролитые по тебе, скоро высохнут, о тебе забудут. Не ст`oит пытаться торговаться со мной…

Ильдиар глядел на этого человека и ненавидел его. Его руки дрожали — он хотел впиться ими в лицо подлого асара, разорвать его отвратительную самодовольную усмешку, свернуть ему шею. И все же сквозь тлеющую в нем ярость пробивалось осознание того, что его пленитель прав — у него ничего нет, и никто не станет его искать.

— Что ты со мной сделал? — глухо проговорил Ильдиар. — Мой огонь…

Асар рассмеялся. Ильдиар ожидал услышать в его смехе крик стервятника, но тот был беззаботным и мягким. Так смеются, когда ручной зверек выкидывает нечто забавное. Это было словно еще одно унижение.

— Я украл его, точно простое яблоко на рынке в Ан-Харе, — горделиво заявил пустынник. — Тебе не ст`oит принимать еду и питье из рук незнакомцев, мой друг. Негатор. Крохи этого вещества ты выпил с чаем. Теперь ты очень долгое время не сможешь колдовать свои огоньки.

Ильдиар глядел в холодные глаза асара, и ему казалось, что в царящей в них алчности есть еще что-то. Скрывается, будто бы выглядывает из-за угла. Что-то таинственное…

— Зачем ты это делаешь? — обреченно спросил рыцарь.

— Я ведь уже сказал…

— Это еще не все. Не может же быть все так просто!

— Ты должен научить меня, паладин, — улыбаясь чему-то, проговорил Сахид Альири.

— Чему научить?

Ильдиар попытался встать, но тут же упал в песок на подкосившихся ногах. Только с виду россыпь золотистой пыли, какой она может показаться издалека, была мягкой и рыхлой, на самом же деле — земля землей, твердая, как и у него на родине.

— Научить быть смиренным, как велят тебе твои боги, — тонкие губы пустынника расползлись в еще большей усмешке.

— Я убью тебя, тварь, — отчаянно пообещал паладин. Ненависть в его душе стала жечь его изнутри так, что он даже забыл о холоде пустынной ночи, но асар по-прежнему был беспечен и преисполнен злого веселья:

— О, несомненно, могучий рыцарь, — сказал он, — но сейчас ты среди песков, здесь дуют мои ветра, и над головой — мое небо.

Ильдиар вспомнил рассказы своего лживого спутника:

— Все три сущности, из которых сотворены асары?

— Так и есть… — Пустынник вдруг выразительно поглядел на своего пленника. — Знаешь, мой дорогой друг, — сказал он, — в мое сердце вдруг проникла заноза милосердия, и ее не извлечь оттуда даже теми клещами, которыми ифриты вырывают глаза пр`oклятых. — Бархатистая витиеватость асарской речи изменилась под стать новому Сахиду Альири: слог, хоть и не перестал быть излишне велеречивым, приобрел угрожающие и жестокие оттенки. Это были не более чем разукрашенные пестрыми красками и расшитые золотыми нитями издевки и насмешки.