Хвали тянул Ильдиара за руку, как ребенка, чтобы не потерять его в людском потоке. Отчего-то гном считал себя ответственным за этого «долговязого», взяв его под свое крыло еще со дня их знакомства. Скорее всего, его честь и гордость Дор-Тегли не позволяли бросить на произвол судьбы единственного человеческого друга Великого Тинга Ахана. Ильдиар был изможден бегом. В горле стоял ком, легкие резало, тяжелые браслеты на запястьях и щиколотках хоть и не были больше между собой связаны, но все же больно оттягивали конечности, босые ноги были все изрезаны и избиты — кажется, на левой он сломал мизинец. Но не это было худшим… По-настоящему Ильдиара ужаснуло то, что предстало пред его глазами — подобных картин безумия и кровавой пляски без самой смертной сечи он не видел нигде. Паника в обличье тысячеглавого монстра рвала Ан-Хар на куски, топтала сотнями ног, харкала кровью, в равнодушии закрывала глаза на происходящее, и перед ней не было правых и виноватых, молодых и старых, купцов и звездочетов — ее жертвами становились все. В большей или меньшей степени.

— Хвали, гляди! — закричал вдруг Ильдиар, указывая на то, как в одном из переулков четыре человека в черных одеждах и масках (значит, бергары уже в городе — и как это возможно с его-то укреплениями?!) теснят пятерых стражников.

— Не наше дело! Пусть сами разбираются.

— Хвали, мне нужно обязательно найти Валери!

— Болван! Влюбленный индюк! — жутко сморщил кривое, щербатое и обильно украшенное синяками лицо Хвали.

У Ильдиара просто не было времени переубеждать товарища по поводу собственных чувств к девушке: глядя на то, что творится кругом, бросить ее здесь, означало приговорить, а она ведь еще совсем ребенок!

— Бансрот с тобой! — смирился низкорослый. — Спорить долго — ищи ее! Встретимся у потайной северо-восточной решетки. — Гном бросился в сторону — и вовремя: с одного из высоких балконов упал глиняный горшок. — И гляди, не пропади здесь, подери Дрикх тебя и твои рыцарские бредни тоже!

Сплюнув в пыль улицы, Дор-Тегли махнул рукой и припустил в переулок.

— Хвали! — закричал Ильдиар, глядя, как гном выбивает дверь какого-то дома. — Как…

— Не жди меня! — закричал, не оборачиваясь, гном и исчез в расчищенном проеме…

Паладин беспомощно осмотрелся:

— И как мне найти в этом треклятом городе северо-восточную потайную решетку?…

— … Проклятье! — воскликнул Ильдиар и отскочил в последний момент.

Узорчатая полоска стали, звякнув, упала прямо перед ним на желтый камень улицы. Граф де Нот буквально споткнулся о брошенный кем-то меч. Подняв глаза, он успел увидеть в одном из окон промелькнувшую белую чалму и такой же плащ. Даже не подумав удивиться — не до того было — и мысленно поблагодарив и неведомого дарителя, и Всеблагого Хранна за столь своевременный дар, паладин взялся за резную рукоять, выпрямился и огляделся.

За бочкой неподалеку сидела женщина с обнаженным лицом — первая представившаяся Ильдиару асарка (если не считать рабынь в застенке), которая не пряталась под чадрой. Женщина была немолода, одета в серо-голубые одежды, забрызганные кровью. Она прижимала к груди окровавленное тело ребенка. Она причитала и плакала, время от времени убирая с лица багровыми пальцами белоснежные волосы. Она пыталась отогнать наглых мух, которые осадили ее, словно голодные кошки, увидевшие хозяйку, вышедшую с миской требухи во двор.

На земле в нескольких шагах от нее лежал убитый бахши в зеленых одеждах; его тюрбан и халат пересекали два крест-накрест алых росчерка, подле валялся разрубленный дутар — музыка не помогла певцу выжить.

У двери какого-то дома лежал ничком человек в богатом халате, из-под его левой руки ветер выхватывал и разносил по улице свитки с записями о ссудах и списки имен должников. Ростовщик был непомерно толст, и его дряблый живот растекся из-под него, как лужа гнили. И все же, несмотря на предположения бедных горожан, кровь его была самого обычного цвета, и в ней не было змеиного яда. Кинжал торчал в лопатке ростовщика — должно быть, кто-то из угнетаемых им людей отомстил ему под шумок. Убийца наивно полагал, что мир со смертью безжалостного черствосердого мздоимца станет чище, но что он сделал точно, так это всего лишь добавил грязи на улицу еще одним трупом.

Чуть в стороне лежал перевернутый паланкин. Дорогие шелка пологов распростерлись по пыльным камням, несколько шитых подушек, разорванных и вспоротых, обнажили свое пуховое нутро, а из-под носильной рейки виднелось некогда изящное, а сейчас немилосердно изломанное тело в полупрозрачных одеждах — красавица, которую несли в паланкине рабы, погибла, когда началась паника: носильщики бросили свою ношу, и тяжелые носилки, упав, перевернулись, передавив шею бедной девушки…

Мертвые верблюды… бурдюки с вытекающей из горлышек водой… камней мостовой не видно из-за рыбы вперемешку с абрикосами. Металлический запах крови смешался с металлическим запахом оружия. А Смерть в это время сидела на одном из ближайших плетней и, поглощая инжир и рахат-лукум, наблюдала за происходящим — по бледной кости челюстей стекал сок, смешиваясь с сахарной пудрой.

И тут Ильдиар не выдержал. Он застыл на месте и согнулся пополам. Он едва не рухнул на грязную мостовую, почувствовав неимоверную тошноту. Головокружение. Темнота в глазах. Заложенные уши, будто крепко закрытые толстыми пуховыми перинами. Мерзкое ощущение сердца, бьющегося где-то в районе горла. Жар, разливающийся по всему телу, будто от лихорадки. А почему «будто»? Он ведь провел столько времени среди рабов! В самом смешении болезней, список которых каждое утро заносил в свою книгу писарь Гаума! Он кашляет вот уже несколько дней, а в горло словно вцепились чьи-то когти. А еще раны от хлыста на спине, боль которых уняли, но вряд ли Сахид Альири и его змеиное зелье позаботились о заразе, которая могла туда проникнуть. Кажется, Пустыня все-таки его достала и… и… и вдруг все прекратилось.