— Вельзевул Аззариэлевич был бледный как смерть и все время бормотал: «Не понимаю, почему он, а не она...» Велел разместить вас как можно удобнее, и обязательно вместе, а ему дать знать сразу, как только кто-нибудь из вас очнется.

— Надо будет вестника отправить, — кивнула я и потянулась за бокалом.

— А что его отправлять, — Гаврик подал мне вина и уточнил:

— Они в главном здании, в гостевых покоях.

Я все-таки подавилась:

— Они?

— Ну, да. Он, жена его. Светлый королевский маг, жена его. Генерал Штормовский с супругой... Еще ожидаем появления темного мага, правда, тот обещался прибыть без жены... Он вообще женат?

— Я не знаю, — ответила я, жестом отказавшись от предложения Гаврика похлопать меня по спине. — Мы точно в Волчьей долине?

Ларс хмыкнул:

— Говорю же, все меняется... Тебе больше не нужно бояться и скрываться. Никто тебя здесь не тронет.

От избытка информации и тягучего густого вина закружилась голова, и стало клонить в сон.

— Так что мы пока, наверное, не будем никому говорить о том, что ты очнулась, — Ларс понимающе подмигнул, когда я спрятала в ладони зевок. — Поспи, отдохни. С мыслями соберись, а утром уже...

— Утром, — согласилась я, отодвигая от себя столик. — Пусть так... А про Фенрира Ясневскому ты все-таки расскажи, ему можно.

— А, — Ларс беспечно махнул рукой. — Ничего с ним не станет, посидит немножко... Вот утром Пауль сам все и расскажет, а я этого вашего Ясневского боюсь.

— Утром, — выдохнула я, заваливаясь на подушки: веки, точно, по килограмму весили, каждое. Подкатилась к теплому боку, устроила ладонь напротив спокойно бьющегося сердца и с наслаждением втянула родной мятный запах. Плевать на весь мир, сейчас я просто хочу быть рядом с ним.

— Целительница предупреждала, что это займет время... — откуда-то издалека сообщил Ларс. — Спи... мы позже еще зайдем, проверить, как вы тут...

Во сне я убегала от холодной черной тени, которая преследовала меня хищным коршуном, налетая сверху, выбивая дыхание из легких. Я закрывала голову руками, пыталась спрятаться в каком-то странном доме, но тень была повсюду, выскакивала из-за углов, таилась в складках незнакомых комнат и не отпускала меня из своих пугающих объятий.

Сердце колотилось так, что, казалось, готово было выскочить из груди, я чувствовала, как тонкие струйки холодного пота сбегают по позвоночнику и беспомощно скулила, понимая, что спасения не будет. А затем чьи-то руки уверенно выдернули меня из моего кошмара, и я, все еще задыхаясь, уставилась прямо в удивленные, голубые, такие любимые глаза.

Комната была погружена в полумрак, разгоняемый лишь одиноким тусклым ночником на тумбочке с моей стороны кровати, но этого было достаточно, чтобы рассмотреть Павлика как следует, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Я толкнула его на подушку и склонилась над его лицом, приложила руку к колючей щеке, кончиками пальцев дотронулась до отвратительного шрама на шее, губами прижалась к ключице и, наконец, произнесла:

— Ты меня до ужаса напугал.

— Милая... — голос был чужим и родным одновременно, хриплым, почти незнакомым. И я, понимая причину этого изменения, Все-таки не смогла удержаться от слез. — Не плачь.

— Как ты себя чувствуешь? — я заглянула ему в глазах, ревниво высматривая там остатки смерти.

— Горло болит, — пожаловался Пауль и притянул меня к себе, положив ладони на щеки.

— Хочешь теплого молока?

— Хочу тебя, — грубовато ответил он и, не позволяя мне слова сказать или вырваться, поцеловал. — Так хочу тебя, наваждение ты мое рыжее!..

— И ты. Мое, — шепчу прямо в жадный рот. Действительно жадный. Требовательный. И сладкий до головокружения.

Все происходит совсем не так, как тогда, в Пашкиной комнате в эфоратской казарме. Острее, стремительнее. Мы, как безумные, напрочь забыли о нежности, обнажая сам остов разрушительных чувств.

— Хочу, так хочу тебя, прямо сейчас, — шепчет он, сжигая меня своей страстью.

— И я… тебя, — соглашаюсь в ответ, срываясь на хриплые стоны.

Павлик закрывает мне рот то поцелуем, то жаркой ладонью и любит меня так, словно завтра случится конец света, словно он уже никогда больше не сможет поцеловать меня. Ни одного раза.

Я чувствую, как из уголка левого глаза срывается обжигающая слеза и летит, разрезая кожу солью, прямо к уху. Павлик замирает, глядя на меня недоверчиво и испуганно, и больным голосом хрипит:

— Сонюш?.. — неуверенный, растерянный, несчастный. — Ты… не хочешь?

Прижимаюсь к нему, содрогаясь всем телом, осыпая поцелуями все, до чего могу дотянуться, судорожно шарю по спине, впиваюсь зубами в крепкое плечо, очевидно оставляя следы на загорелой коже.

— Глу-упый, — всхлипываю, не в силах справиться с собственными эмоциями, помноженными его трогательной заботой до почти невыносимого состояния. И Павлик, кажется, начинает меня понимать. И то, почему я не могу подобрать нужные слова, и то, отчего срываюсь на пугающую даже меня дрожь. Видит, что мне жизненно необходимо обнимать его сейчас. Чувствовать каждым сантиметром кожи его тело. Его. Единственного. Прямо сейчас и навсегда.