– Послушайте, что это значит?
– крикнул Дайлинг, схватив врача за руку.

– А это значит, мой милый, - сказал тот, резко высвобождаясь, - что ты со своей крошкой заблудился. Адрес не тот. В этом доме с самого его основания не было черных. И не будет.

– Но ведь она не негритянка. Она - индуска.

– Какая разница? Цветная.

– Но ведь она умирает, доктор.

– Пусть лучше умрет сегодня одна цветная, чем завтра - все мои пациентки.

– Да я тебя в каталажке, мерзавец, сгною! Я из госдепартамента, я...

– А по мне - будь ты хоть сам президент!
– врач плюнул ему под ноги.
– Проваливай, да поживее. тут тебе не Вашингтон. Сейчас кликну своих парней - тогда тебе и твоей милашке и госпиталь не понадобится. Ну!..

Теперь Роберт Дайлинг плакал. Плакал все время, пока вез Лауру через ночной город. Город, сиявший разноцветными огнями рекламы. Плакал, пока ехал в полутемный район смрадных трущоб. Туда, где находился родильный дом, доступный для его Лауры...

Позднее он старался не вспоминать того, что произошло страшной ночью в мотеле под Майами. И после нее. А если воспоминания одолевали его, старался побыстрее накачаться виски. Когда он увидел, что память сильнее алкоголя, он начал посещать тайные притоны. Впадая в полузабытье от героина или морфия, он не переставал видеть перед собой полные ужаса и страдания, беззащитные, молящие о помощи глаза Лауры, лежавшей на полу.

Она улетела в Индию дней через пять. На другой день после выхода из родильного дома. Осунувшаяся. Молчаливая. Внешне она совершенно спокойно реагировала на свист и улюлюкание дюжины молодцов, поджидавших их у выхода.

Только крепче прижимала к груди сына, родившегося на два месяца раньше срока.

Роберт молча шел, втянув голову в плечи. Когда сели в машину, Лаура заплакала. Она горько оплакивала свою убитую, загаженную любовь. Теперь, когда к ней вдруг приходили непрошенной чередой воспоминания об их с Дайлингом встречах в Дели, о его близости, о жизни вместе, она вздрагивала, словно от укола. Проклинала тот день и час, когда впервые увидела Роберта.

О ночи в мотеле она никогда не вспоминала. Как не вспоминает - спустя некоторое время после операции - тяжело раненый о своих мучениях.

Дайлинг испытывал стыд. раскаяние. Вернее, эти чувства слились воедино. Они захватывали его, оглушали, уничтожали.

"Да, да, я не мог защитить любимую женщину - больше чем жену для меня. И своего сына. Боже мой, сына... Да, я всю жизнь отдал утверждению, обоснованию, воспеванию порядка, при котором такое возможно, естественно, закономерно..."

И он стонал по ночам, кусая подушку. Весь ужас заключался в том, что то, что случилось, было непоправимо, неискупно.

Он не пытался, не смел удерживать Лауру. Провожая ее на аэродроме, он только моляще смотрел ей в глаза. И видел в них не осуждение, не неприязнь, не ненависть. Нет - ледяную пустоту. Он заикнулся было о сыне, о его дальнейшей судьбе. Она сделала вид, что не расслышала его слов.

Вернувшись в Дели почти сразу же вслед за Лаурой, Дайлинг сделал все, что было в его силах, чтобы разыскать ее. Но не разыскал. И он отчаялся. А отчаявшись, ожесточился. Внешне это был все тот же Роберт Дайлинг. Во всяком случае, в ЮСИС никто не заметил в нем никаких перемен. Никто и не знал о том, что произошло там, в Майами. А он? Он не ощущал теперь прежней радости от работы. Вообще ничего не ощущал. Работал как автомат.

У него часто и подолгу болела голова. Болела печень. и он все чаще вспоминал, что он уже не молод. Не за горами семьдесят...

"Чертов сквозняк! При такой жаре - верное воспаление легких!" Дайлинг нетерпеливым взмахом руки подозвал слугу. Раздраженно распорядился выключить фены. Надо же додуматься включили фены и кондиционеры одновременно...

Он одиноко скучал в зале делийского аэропорта, ждал прибытия самолета из Нью-Йорка. Прилетал Парсел. В телеграмме, полученной Дайлингом накануне, говорилось: "Дели буду один день тчк Сообщи Беатрисе тчк Парсел". Найти Беатрису не удалось. Она моталась где-то на севере Индии по точкам "Корпуса Мира". Вся в отца. не сидится им на месте. Носятся по свету, как корабли, потерявшие якоря.

Дайлинг увидел Парсела на верхней площадке трапа. Бодрый. Свежий. Улыбающийся. Только после того как они обнялись, Дайлинг заметил, что у Парсела едва заметно изредка дергается левая щека. Да лицо чуть темнее, чем раньше. Словно на него легкая тень легла. Стюардесса несла за ним небольшой плоский чемоданчик.

– Фу ты! Словно и не уезжал отсюда. Жарища, - Парсел ослабил узел галстука. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Что-то я не вижу Беатрисы. Надеюсь, она здорова?

– И я надеюсь. Я не мог ее разыскать. Воюет за наши идеалы на благословенных просторах Индии.

– Жаль!
– Парсел даже остановился на секунду.
– Впрочем, нагонит нас в Карачи. А что воюет - это хорошо.

– Ты остановишься в гостинице?

– Я предпочел бы у тебя. Если, конечно, это тебя не стеснит.

– С каких пор между нами стали необходимы подобные церемонии?

Парсел промолчал. Открыв заднюю дверцу автомобиля Дайлинга, он пропустил вперед стюардессу. Дайлинг, сидя за рулем, в недоумении обернулся:

– Но, простите, мисс...

– Рейчел, - спохватился Парсел.
– Извини, что не представил раньше, Роберт. Моя секретарша. После окончания траура по Мардж - миссис Парсел. Не обращай внимания на ее костюм. Она прямо с работы, - и он ласково потрепал Рейчел по щеке. Девушка настороженно взглянула на Дайлинга: