Джесси протягивает руку к панели управления.

– Осторожно, не обожгись, – предупреждаю я.

Он подносит ладонь к корпусу, чтобы проверить температуру:

– Думаю, уже можно.

Джесси вводит код, и с капсулы откидывается небольшая крышка. Джесси хватается за задвижку, с силой тянет ее на себя и выкручивает. Дверь со свистом поднимается и отодвигается влево.

– Эврика! – говорит Джесси.

Внутри капсула заполнена всякой всячиной: спрессованные батончики, водоочистительные насосы, солнечные батарейки и четыре белых ящичка с ярко-красными крестами.

– Медсредства, – комментирую я.

Джесси весь сияет:

– Вот, посмотри. – Он хватает пластиковую оранжевую коробку. Внутри оказываются блестящий серебристый пистолет, противоснарядовый жилет, пара наручников и множество иголок, упакованных в чехол из мягкого пенопласта. – Набор для шерифа.

Однако лицо его внезапно застывает и плечи безвольно повисают, словно сдувается воздушный шар.

– Что такое?

– Я тренировался на шерифа. Мне так нравилось! Все эти упражнения и даже уроки психологии… Правда, очень нравилось.

– Значит, пистолет должен быть у тебя.

– Да, наверно. – Он закрывает ящик и защелкивает замок.

– А эти иглы, для чего они?

– Там адреналин, обезболивающее, стерилизатор, транквилизатор.

Я смотрю на ящик во все глаза:

– Стерилизатор?

– Если у кого-нибудь проклюнется ген социопатии.

– А, вот оно что.

– А ты? На кого тебя тренировали?

Настает мой черед стоять с застывшим лицом.

– Искусство и культура. Я играла на виолончели. – От этих слов у меня в груди разливается боль. – Теперь виолончель мне не светит.

– Но тебе ведь очень нравилось?

– Да.

У меня была стипендия в Нью-Йоркской консерватории. За две недели до взлета я стала одной из семидесяти недавних выпускников preparatoria, выбранных для исполнения «Адажио по жертвам холокоста» в Карнеги-холле.

Джесси внимательно вглядывается мне в лицо:

– Где-то на планете лежит капсула с виолончелью. Ты ведь помнишь, что на «Омеге» было все? Мы ведь пожертвовали одеждой, чтобы у нас была музыка.

– Да. Может быть.

Он смотрит на меня с такой теплотой, с таким пониманием, что у меня щиплет глаза.

Он добавляет:

– Комета убила нашу планету, но не нашу человечность. Если где-то в этом новом мире есть виолончель, мы ее найдем.

Откуда найдет время для музыки та, чья задача – вырастить армию детей? Однако я ценю его усилия и поэтому выдавливаю из себя улыбку и говорю:

– Давай соберем все, что сможем унести, и вернемся к Дирку.

День все никак не кончается. Мы уже разбили лагерь, прошли много миль до капсулы с припасами и обратно, съели обед из восстановленного горохового супа, а солнце в небе только начало заходить за зенит.

– Ну, что теперь делать будем? – спрашивает Джесси, скребя ложкой по дну миски, вычерпывая все до последней калории.

– Нам нужно найти источник воды, – говорю я. – И еду получше. Этот суп такой мерзкий.

– Выглядит как плод любви авокадо и грязевого оползня, – соглашается Джесси, заглядывая в пустую миску.

Дирк широко улыбается:

– Никогда не смотрите на еду. Таково правило межгалактических путешествий. С водой проблем быть не должно, если мы как следует поищем.

– Почва влажная, – говорю я. – Тут либо часто идет дождь, либо грунтовые воды подходят близко к поверхности.

– Если вы не возражаете, – говорит Джесси. – Я бы хотел немного пройтись исследовать местность. Может, найду какой-нибудь ручей.

– Мне кажется, поодиночке лучше не ходить, – говорю я.

– Следов животных мы еще не видели, – замечает Дирк. – За исключением этих странных бабочек и огромных птиц. На этой планете эволюция началась не так давно.

– Я возьму пистолет, – говорит Джесси. – Просто так, на всякий случай.

У меня от усталости перед глазами все расплывается; грязь и пот покрывают кожу, и я вся чешусь. В ящике с медицинскими принадлежностями есть несколько влажных салфеток, но если Джесси найдет ручей – я смогу вымыться по-настоящему.

– Будь осторожен, – говорю я ему. – Пока тебя не будет, мы выроем отхожую яму.

– Если только не наткнемся на грунтовые воды, – уточняет Дирк.

Джесси достает пистолет из ярко-оранжевой коробки и, одарив меня стремительной улыбкой, исчезает за деревьями.