— Я прочитала это в твоем письме. Как ты смог найти меня?

— Когда ты позвонила своему отцу, он сумел выследить твое место нахождения и позвонил мне. Я не стал ждать и сразу же поехал. Господи, — Стас устало потер переносицу, запрокинув голову назад, — я до сих пор помню, как тревожно мне тогда было: пытался постоянно дозвониться по номеру, с которого ты звонила, но в ответ тишина. А когда приехал, то тебя уже не было — ты уехала на каких-то пару часов раньше…

Эля почувствовала, как ее сначала бросило в жар, а затем сразу же в холод: ее чувства не обманули — в тот вечер это был Стас, это он пытался дозвониться до нее. И если бы не ее нерешительность, то она ответила бы на тот звонок. А Стас… Забыв про свою обиду, гордость — он просто поехал к ней. Господи, какая же она дура! Вот так просто решить все сгоряча, не думая ни о ком, а только о себе. Она в который раз все испортила своими порывистыми решениями, глупым поспешным бегством. Эля сдавленно простонала и закрыла лицо руками. Ей нужно научиться уже, в конце концов, не сбегать от трудностей, а смело смотреть им в глаза.

— Ведь я же чувствовала, что это ты звонил, — прошептала она. — Но долго сомневалась… И не успела ответить. Я не думала, что ты вот так все бросишь и поедешь ко мне…

— И все-таки, куда же ты уехала так надолго? — Эля почувствовала, как Стас успокаивающим жестом погладил ее плечи и руки.

— После разговора с матерью я поехала в студию танца. Наша руководительница предложила мне помочь ей в организации открытия ее студии танцев в Рязани, так как сама она не могла уехать туда из-за больной матери. Собственно, все это время я была там — оставалась до тех пор, пока дочь руководительницы не сменила меня.

— А в Нижегородской области что ты делала?

— Сначала я поехала туда, чтобы сопровождать девочек на конкурсе танцев. Задержалась на неделю, чтобы в одной школе преподать мастер-класс, а после уже уехала в Рязань.

— Эль, ну а почему ты за эти полгода не давала о себе знать? Ведь ты же должна была понимать, как все о тебе переживают…

— Сначала просто хотелось побыть одной… А потом снова страх — перед тобой, папой, бабушкой: что я им скажу? И с каждым днем становилось все боязнее.

— Ответь мне только на один вопрос: почему ты мне позвонила тридцатого?

— Очень тебя не хватало, — просто без затей ответила Эля. — Так соскучилась, что не было сил — захотелось хотя бы услышать твой голос.

— А сама почему молчала? Я ведь чувствовал, что это ты. Снова испугалась?

— В этот раз нет, просто в этот день у меня из-за больного горла голос пропал. Знаешь, — задумчиво произнесла Эля, — я ведь после этого звонка только прочитала все твои письма. Во мне словно что-то щелкнуло — не могу я больше без тебя. И я, послав все подальше, вернулась.

— Трусишка ты моя, — вздохнул Стас, — ну что же мне с тобой такой вот делать?

— Не знаю, — пожала плечами Эля и развернулась в его объятиях, чтобы прямо смотреть в его глаза. — Что хочешь делай… Только не оставляй меня больше одну, умоляю тебя.

— Никогда больше не оставлю, родная моя, — Стас притянул к себе ее голову и, зарывшись пальцами в густые темно-каштановые волосы, стал покрывать Элино лицо поцелуями.

Жаркие, нежные, исцеляющие, прощающие, — эти поцелуи стали для обоих обещанием новой жизни, нового счастья.

Стас все никак не мог насытиться теплыми нежными поцелуями Эли. От его уже колючей щетины ее губы припухли, но все же не спешил покидать их уютный приют. Стас любил наблюдать, как от страсти глаза Эли заволакивало пеленой наслаждения, а ее тело словно магнитом тянулось к его рукам и губам.

Да разве может он ее обвинять в чем-то? Она ведь была еще совсем девочка, когда оказалась одна, без поддержки семьи, ими же и оклеветанная — ей и двадцати-то тогда не было. Она столько лет жила в страхе за себя и дочь, за их благополучие — так есть ли у него право винить Элю за то, что она поддалась ему еще раз.

Стас почувствовал, как тонкие пальчики осторожно приподняли его футболку и стали легкими касаниями исследовать его тело. А нежные губы уже скользнули к его шее с теплыми поцелуями, а затем стали спускаться ниже, к вороту футболки. И вдруг Эля остановилась и подняла на него глаза, в которых застыл вопрос. "Нашла", — мелькнула у Стаса мысль.

Эля меж тем резко задрала его футболку вверх и стала с нескрываемым волнением разглядывать тело Стаса, а затем и вовсе стянула ее с него. Стас замер и теперь следил за любимой, чуть откинувшись на спинку дивана. Он знал, что именно так привлекло ее внимание — его шрамы от пережитых покушений. Стас настороженно ждал Элиной реакции. А Эля неуверенным движением коснулась белых шрамов, которые протянулись под ребрами и на животе, и дрожащими пальцами стала гладить ужасные отметины. Стас почувствовал, как напряжена теперь девушка, как воспоминания и чувство вины вновь захватили ее.

— Эля… — тихо позвал он ее.

— Было очень больно? — с болью в голосе спросила Эля, прижав пальцы к самому большому и, видимо, самому глубокому шраму.

Стас накрыл Элины пальцы своими и как можно безразличнее ответил:

— Я уже не помню.

Эля отрицательно покачала головой и заглянула в его глаза:

— Врешь, — голос сорвался на шепот, — все ты прекрасно помнишь… Только не говоришь. Не надо меня щадить, Стас…

Договорить она так и не смогла, потому что Стас поднял к ее лицу руку и нежно провел ладонью по ее щеке, осторожно проведя большим пальцем по сладким губам.