Пока что единственный план, до которого я сумела додуматься, это писательство. Я могу писать тексты, потому что писательство – в отличие от хореографии, архитектуры или завоевания царств – вполне доступно любому малоимущему и одинокому человеку и не требует никакой инфраструктуры, как то: балетная труппа или артиллерийский расчет. Бедняки могут писать. Это одно из немногих занятий, которому не мешают ни бедность, ни отсутствие полезных знакомств.

В настоящее время я пишу книгу, заполняя тем самым долгие пустые дни. Это история об очень толстой девчонке, которая ездит верхом на драконе по всему миру – и по всем временам – и творит добро. В первой главе она возвращается в прошлое, в 1939 год, и обращается с пламенной речью к Адольфу Гитлеру, заставляя его разрыдаться и осознать свои ошибки.

Там есть большой эпизод об эпидемии чумы, которую я сумела предотвратить посредством введения строгого карантина для торговых судов, входящих в британские порты. Я придерживаюсь убеждения, что все можно решить с помощью правильно подобранных слов. Это моя любимая преобразующая сила.

Три дня назад я написала любовную сцену с участием главной героини и юного пылкого колдуна – сцену, которой я очень гордилась, пока не обнаружила, что Крисси нашел мою рукопись и написал на полях: «Я хренею, дорогая редакция». Крисси – непрошеный и строгий критик.

«В любом случае, мы уедем из Вулверхэмптона, когда мне будет шестнадцать. Если не раньше, – говорю я Бьянке с непоколебимой уверенностью. – К тому времени я усвою все жизненные уроки, которым меня так любезно учат безвестность и бедность. Я получу уникальный опыт, которого нет у номинантов на «Оскар». Мои жизнелюбие и благородство очаруют их всех, что, несомненно, приведет к сексу».

Мои благородные сексуальные грезы прерывает рассерженный вопль: «Эй, ты!»

Я иду дальше, не обращая внимания. «Эй, ты!» не сулит ничего хорошего. Папа всегда говорил: «Слышишь «Эй, ты!» – иди прочь».

– Эй, ты! – кричат снова. – Ты СУЧКА!

Я все же оглядываюсь. Очень рассерженный человек в футболке «Вулверхэмптон Уондерерс» стоит у себя в палисаднике и орет благим матом:

– ТВОЯ СОБАКА!

Я смотрю по сторонам, но Бьянки не вижу.

– ТВОЯ СОБАКА СРЕТ В МОЕМ САДУ!

Блин. Задумавшись о сексе, я разорвала мысленный контакт с Бьянкой. Где она? Я свищу, и она выбегает из сада на заднем дворе этого сердитого дядьки.

– Простите, пожалуйста, – говорю я. Голос у меня высокий, визгливый. Наверное, от нервов. Но вообще я стараюсь говорить вежливо, даже аристократично, чтобы дяденька понял, что я знаю манеры. – Я очень извиняюсь. Конечно, так делать нельзя. Но если вас это утешит, она очень воспитанная собака…

– Еще раз такое случится, я ее, блядь, зарублю топором! – кричит он.

Я иду к дому Вайолет. Меня всю колотит. Меня напугали его угрозы насчет топора, и мне нужно с кем-нибудь поговорить, а Вайолет – моя лучшая подруга. А еще единственная подруга – не считая Эмили Паджетт, которая напоминает мне Бейбу из «Деревенских девчонок» (Эдна О’Брайен, Hutchinson, 1962), в частности, тем, что постоянно выдумывает обо мне всякие небылицы – но это терпимо, потому что со мной она сплетничает о других, а это так интересно. Пусть даже я знаю, что это тоже выдумки. Каждый развлекается как умеет.

В общем, я иду к Вайолет, семидесятидвухлетней вдове, живущей в конце нашей улицы с двумя сиамскими кошками, Тинк и Тонк.

Последние несколько месяцев я хожу в гости к Вайолет раза два-три в неделю. Мне кажется, что для девчонки-подростка это весьма поучительно и интересно: подружиться с кем-то из другого поколения.

«Она как окно в прошлое», – размышляю я про себя.

У Вайолет есть банка в виде поросенка, всегда полная восхитительного печенья, явно из дорогих. Если по правде, то я хожу к Вайолет отчасти и ради печенья. Однажды случилось, что все печенье закончилось. Это был не лучший день для нас обеих.

Но сегодня все хорошо.

– Хочешь чаю с печеньем? – спрашивает она, ставя банку на стол. Я беру печенье. Банка тихонечко хрюкает, как она хрюкает каждый раз, когда из нее достают печенье – как бы не одобряет. Но все равно это прикольно.

– Хорошая сегодня погода, – говорит Вайолет.

– Да, – отвечаю. – Неимоверно умеренная!

Тинк и Тонк входят в комнату и обвиваются вокруг ножек моего стула, словно коричневатый дым.

– Дэннис любил умеренную погоду? – продолжаю я.

Я читала у Дэвида Нивена, в его мемуарах «Луна это воздушный шар» (Hamish Hamilton, 1972), что, когда он потерял жену, его больше всего угнетало, что люди как будто боялись заговорить о ней с ним, безутешным вдовцом. С учетом ошибок голливудских друзей Дэвида Нивена – всех, кроме Кларка Гейбла, который, по-видимому, не боялся заговорить с Нивеном о его мертвой жене, поскольку недавно сам потерял жену, сексапильную комедиантку Кэрол Ломбард, – она погибла в авиакатастрофе, – я при всяком удобном случае заговариваю с Вайолет о Дэннисе, чтобы память о нем всегда оставалась живой в ее сердце.