И снова Биджиев, на этот раз уже не испуганно, а смущенно:

– Виноват, командир! Это у тебя от эрэсов под хвостом пламя...

– А ты что, свои назад домой решил привезти?
– поинтересовался в сердцах я, жмя на гашетки.

Грузовики горят. Цель накрыта с одного захода. Больше здесь делать нечего.

– Работе конец. Возвращаемся на аэродром!

– Как возвращаемся? Я и трети боекомплекта не израсходовал!
– подал снова голос Биджиев, нацеливаясь на грузовик, удирающий к окраине железнодорожной станции.

Деться немцу некуда. "Ил" с ревом настигает его, и вот грузовик уже пылает в обочине с перевернутыми вверх колесами.

Выходя из пикирования, Биджиев, как он позже рассказывал, заметил за станционными зданиями раздувающий пары паровоз. Не набирая высоты, на бреющем он врывается на станцию. Есть! Паровоз расстрелян в упор. А там что, связка товарных вагонов? Прекрасно! Через минуту вагоны тоже горят!..

Биджиеву в те мгновения казалось, что все, и я, и товарищи, восхищенно наблюдают за ним, радуются его удачным, неотразимым атакам, что по возвращении в полк его ожидают немногословные, скупые, но оттого еще более весомые похвалы со стороны новых друзей, а может - чем черт не шутит!
– даже и благодарность в приказе. Разве, мол, ради этого не стоит потрудиться, рискнуть?!

Но пока рисковать ему, как он вскоре и сам понял, особенно не приходится: вражеских истребителей в небе не видно, зенитки почему-то тоже молчат - может, их тут и нет вовсе. Тем лучше! Но тут Биджиев наконец спохватился-в небе нет не только "мессеров" или "фокке-вульфов", в нем вообще пусто, а он давно уже в одиночку крутится здесь над вымершей, обезлюдевшей станцией.

...На аэродроме царила тревога. Я то и дело поглядывал на часы: горючее у Биджиева на исходе. Если не появится в ближайшие десять - пятнадцать минут, тогда... Кляну себя, что не вернулся сразу же, едва обнаружил отсутствие новичка. Но, с другой стороны, что мы могли сделать? Не успели отойти от станции, как на нас сразу же навалилась четверка "мессеров"-сами еле ушли. И все же на сердце было нехорошо, давило чувство какой-то неосознанной вины...

– Да не терзай ты себя!
– тронул меня за плечо Лядский. Он, как и Пряженников и другие, тоже не уходил с полосы.
– Обойдется все! Заплутал он, наверно, ну и сел где-нибудь на вынужденную... Места здешние незнакомы, первый на этом участке вылет!

– Вот именно первый!
– поморщился я.
– А если, как для Шурика, и последний?

– Никто из нас не застрахован, - вмешался в разговор Пряженников и, кивнув в сторону Лядского, продолжил: - Если бы не Тимофей, топать бы мне нынче домой пешком. Конечно, если бы осталось на чем топать...

– Да бросьте вы его раньше времени хоронить!
– крикнул вдруг кто-то из стоящей поодаль группы летчиков.
– Вон он, ваш Биджиев, летит!

Все оглянулись. Из-за леса действительно вынырнул какой-то "ил". Быстро приближаясь, он шел к аэродрому на бреющем. У всех сразу отлегло от души.

Сперва я даже не стал отчитывать Биджиева, когда тот докладывал, что самовольно задержался над целью. На радостях решил простить новичку грубое нарушение дисциплины и только спросил:

– Независящие обстоятельства... Вам по-прежнему, лейтенант, неясно, что это такое?

– Теперь ясно, товарищ командир! Азарт и увлечение боем, которые помешали мне уйти вместе с группой, независящими обстоятельствами считаться не могут! лихо отрапортовал Биджиев. И вдруг покраснел, опустил голову и тихо сказал: Но у меня же неизрасходованные снаряды оставались...

Однако сочувствие сочувствием, а дело делом. Пришлось поговорить все же с Биджиевым всерьез.

Отвели мы его вместе с Лядским и Пряженниковым в сторонку,

– Ты свой "ил" где получал, на заводе?
– спросил я его.
– Видел, кто там за станками вкалывает - пацаны тринадцати-четырнадцати лет! Порожние ящики себе под ноги приспосабливают, чтобы до суппорта дотянуться...

– Он думает, что он один такой злой! Что только он благородной ненавистью к врагу пылает!
– вмешался Лядский.

– Ни черта он не думает! Нечем ему думать!
– рубанул Пряженников.
– Он от собственного геройства без ума, а на остальное ему начхать.

– О каком геройстве речь?
– опять подхватил Лядский.
– Везет ему пока вот и все геройство. Не велика храбрость - одиночные грузовики крошить,

– Слушай, а если тебя завтра "мессеры" на обратной дороге прихватят, что будешь делать? "Караул" кричать? Так никто не услышит, - не отставал Пряженников.
– Ты

что, в одиночку да с пустыми стволами, одной своей злостью собираешься их отогнать?

Биджиев ошеломленно вертел головой, переводя с одного на другого растерянный взгляд. Так вот, оказывается, как выглядит в глазах окружающих то, что он делает! Жалким мальчишеским ухарством, вызывающим не уважение, а жалость и пренебрежительный гнев! А он-то еще тешил себя, будто отчитывали его просто так, ради проформы, а на самом деле...