— Товарищ капитан!

Он открыл глаза. К нему бежал Козинец. Что-то случилось…

Северин Мирославович вскочил со скамьи.

— Звонил подполковник Чипейко, — еще издали стал говорить лейтенант. — Из Киева к нам едет представитель республиканского КГБ. Он уже под Володимиром…

— Как… э-э-э… под Володимиром! — пытаясь подавить приступ паники, крикнул Сквира. — Они что, не могли нас раньше… ну… предупредить?

Володимир, райотдел милиции, 12:45.

— Геннадий Рыбаченко зимой-весной этого года пережил… э-э-э… тяжелый психологический кризис, — говорил Сквира по-русски. — Он осознал, что зарплата рабочего не может обеспечить ему тот уровень жизни, которого он желал. Перспектив быстро и значительно увеличить свои доходы он не видел. Стал пить. Приблизительно в конце апреля он решился… ну… на некое преступление. Отсюда слова, сказанные Реве: «Хватит игрушками заниматься. Пора начинать взрослую жизнь». Это преступление принесло ему значительное количество денег. Речь может идти о четырех-пяти тысячах рублей. Мы отправили запрос на нераскрытые преступления, совершенные в это время… — Сквира остановился, чтобы вдохнуть побольше воздуха. — Пока ответа не получено… В конце августа средства начали иссякать, и Рыбаченко решил ограбить дом Ревы. Целью была коллекция монет. Как ученик Ореста Петровича, он представлял себе и ее ценность, и основные пути сбыта. По-видимому, он планировал продавать по одной-две монеты крупным коллекционерам. Поэтому, проникнув в дом Ревы, он в первую очередь похитил записную книжку, где были номера их телефонов. По словам эксперта, вполне возможно сбыть коллекцию мелкими частями так, чтобы никто при этом… э-э-э… не связал продаваемые монеты с конкретным нумизматом. Кроме телефонной книжки Геннадий ничего брать не намеревался. Одежда и хрусталь заняли бы место в сумке, предназначенное для гораздо более дорогих нумизматических альбомов. Несколько вещиц он просто сунул в карманы — золотого ангелочка, серебряную пепельницу, немного наличности, паспорт Ревы, его сберкнижку… — Северин Мирославович осторожно покосился в сторону окна, у которого стоял гость из Киева. — Последние несколько недель перед ограблением Рыбаченко следил за домом Ревы, убедился, что хозяин если и выходит, то лишь на час-два. Этого было недостаточно, чтобы найти коллекцию. Геннадий дождался, когда Орест Петрович пойдет на юбилей Часныка, проник в дом и обнаружил один из тайников. Однако Рева вернулся домой слишком рано, буквально через час после ухода. В панике Рыбаченко ударил его ножом и бежал… О причастности Геннадия к убийству… э-э-э… свидетельствуют несколько фактов. Во-первых, пакет с паспортом и сберкнижкой Ревы, спрятанный на дне большой кастрюли в ванной. Во-вторых, на столе мы обнаружили украденный у Ореста Петровича нумизматический альбом. В-третьих, признанием вины могут служить слова Рыбаченко, сказанные им Ващенко: «Я совершил непоправимое». В-четвертых, самоубийство произошло на третий день после преступления, психологически наиболее тяжелый период, как раз в те часы, когда, как знал Геннадий, убитого им человека хоронили. И, в-пятых, он осознал, что мы ведем его активные поиски и уже не отстанем… — У Сквиры пересохло во рту. Подобные доклады всегда выбивали его из колеи. — О психологическом состоянии Рыбаченко свидетельствуют прощальный звонок бывшей девушке и лежавший на столе нумизматический альбом Ревы, который Гена по понятной причине просматривал перед смертью, а также выпитая в одиночку бутылка водки… — Северин Мирославович лихорадочно перебирал в голове факты и предположения, пытаясь вспомнить, не упустил ли он чего-нибудь. — Чтобы ему не помешали, Рыбаченко заперся на ключ и… ну… подпер изнутри дверь… э-э-э… стулом. Все окна в доме были закрыты. Более того, по ржавчине эксперты установили, что окна не открывались в доме… э-э-э… уже несколько месяцев. Бритва лежала на полу, прямо под рукой погибшего. На рукоятке — отпечатки пальцев самого Рыбаченко. Поверх них — потеки его крови. На лезвии налип волосок с его головы. Следов борьбы в доме и следов насилия на теле Геннадия не обнаружено. Следов пребывания других людей — тоже.

Сквира остановился и медленно выдохнул. Вот и вся версия.

— Мы закрываем дело по… э-э-э… убийству Ревы, — неуверенно добавил Сквира, — но продолжаем выяснять происхождение монеты с трезубом. Неясным также остается история получения денег Рыбаченко…

Они находились в Ленинской комнате. Сквира устало прислонился к стене у бюста Ильича. Козинец сидел за столом. Человек, приехавший в этот городок из Киева специально, чтобы поговорить с ними, не отходил от окна.

Подполковник Сурат Бахтиерович Икрамов из отдела по борьбе с незаконным оборотом драгметаллов и натуральных драгоценных камней республиканского КГБ за все время их знакомства едва ли проронил десяток слов. Понятно, что, приехав в Володимир, он нанес молниеносные визиты первому секретарю горкома, городскому прокурору и начальнику райотдела милиции. Там он наверняка был более многословен, но сейчас лишь молча вертел в руках золотую монету Ревы, то поднося ее к глазам, то разглядывая на ладони. Его палец постоянно натыкался на треугольную выемку за затылком короля Максима — эксперты «отщипнули» кусочек для исследований.

— Интересная версия, — сказал он наконец. Он говорил по-русски, причем с едва уловимым среднеазиатским акцентом.

Северин Мирославович молчал. В ушах у него шумело. Сердце в груди колотилось.

Сурат Бахтиерович присел на подоконник.

— Вы знаете, товарищ капитан, — начал подполковник ровным тоном, — первый секретарь местного комитета партии совершенно уверен, что дело об убийстве Ревы раскрыто. Просил передать вам свою благодарность. Впрочем, он приглашает вас зайти к нему, чтобы он мог сказать вам это лично…

Сквира, чувствовавший подвох в этих словах, сохранял каменное лицо.

— Многие следователи, — тем же несколько отстраненным тоном продолжал Икрамов, — несомненно, нашли бы изложенную вами версию интригующей… — Он спокойно глядел на Сквиру. — Не хотите ли присесть, товарищ капитан?

Северин Мирославович покорно сел за стол.

— Почему Рыбаченко не написал прощальную записку? — спросил подполковник. — Ведь самоубийцы обычно не звонят, они пишут прощальные записки. Самоубийцам хочется объяснить свой поступок, но они не желают, чтобы их перебивали или отговаривали.

Капитан пожал плечами.

— А если на другом конце провода скажут: «Погоди минутку, у меня молоко на плите сбежало»? Или: «Извините, ее срочно вызвали в местком»? Это несколько разрушит торжественную атмосферу, не правда ли? Да и как нанести себе удар бритвой под трезвон телефона? А ведь кому бы вы ни позвонили с известием, что собираетесь совершить самоубийство, тот человек сразу же начнет вам перезванивать. Вы что по этому поводу думаете, товарищ капитан? — Киевлянин подождал ответа, но Сквира молчал.— Телефонная связь была плохой, разговор — очень коротким, так что звонить вполне мог не Рыбаченко. Не говоря о том, что после того, как звонивший назвал Ващенко «Корчагиным», а потом сказал то, что сказал, она уже не могла критически относиться к разговору. Вы согласны, товарищ капитан? Прозвище девушки Рыбаченко не являлось тайной. Да, его редко употребляли, но друзья вполне могли о нем помнить. Не так ли?

Сквира кивнул.

— Если позволите, версия с самоубийством оставляет множество вопросов. Почему Рева сбежал с юбилея столь внезапно? Куда подевались остальные два альбома с монетами? Ведь пропала целая группа монет, которую в доме Рыбаченко так и не нашли. Равно как и ангелочка с серебряной пепельницей. Где они?

 Икрамов слегка нагнулся, и на его лице вдруг вспыхнул безжалостный огонь черных глаз сурового Узбека, предводителя неисчислимых монголо-татарских орд. У Сквиры по спине пробежал холодок.

— И, наконец, главный вопрос, — Подполковник четко выговаривал каждое слово, — откуда взялась золотая монета с трезубом?

Капитан с трудом заставил себя пошевелиться.

— Мы это как раз… ну… выясняем.

— Прекрасно, — киевлянин выпрямился. — Но вы этого не выясните, если будете исходить из неправильных предположений. Вы уверены, что Геннадий не был убит?

— Запертое изнутри помещение, отсутствие следов борьбы, отпечатки пальцев Рыбаченко на бритве…

Икрамов склонил голову, скептически глядя на Северина Мирославовича.

— Да, гипотетический убийца мог быть близко знаком с Рыбаченко, поэтому и не осталось следов борьбы, — буркнул Сквира. — Но отпечатки пальцев на бритве? Как оставить отпечатки пальцев зарезанного человека так, чтобы поверх них были потеки его же крови?

— Как? — задумчиво переспросил Икрамов. — Вы в перчатках или обмотали руку платком. Берете бритву, втыкаете ее жертве в шею. Что сделает тот человек?

— Вытащит бритву из раны… — пробормотал капитан, холодея.

— Да, именно так он и поступит, — кивнул подполковник. — На бритве окажутся отпечатки его пальцев. А поверх них натечет его же кровь. Кстати, это объясняет глубокие порезы на пальцах Рыбаченко. Когда вытаскиваешь бритву из своей шеи, не до того, чтобы беречь пальцы. Хватаешь лезвие, как придется, лишь бы побыстрее…