Их любимые постеры – эмоциональные призывы к маме и папе, написанные большими заглавными буквами:

Только вчера Амар пришел из школы и объявил, что его лучшему другу Марку купили новые туфли. Марк учился вместе с Амаром в третьем классе и был его первым настоящим другом. Амар часто говорил о Марке. Как ему каждый день позволяют играть в видеоигры. Как у Марка появилась новая приставка. У Марка была привычка есть перед телевизором. Отец сказал, что этот Марк никакой не особенный. Просто он избалован.

В доме Амара было правило, которое отец позволял нарушить только в редчайших случаях: детям не позволяли ночевать в чужих домах. Они могли видеться с друзьями только в школе. Отец часто повторял: «Нет никаких друзей. Есть только семья, и только семья никогда вас не бросит».

Хадия терпеть не могла, когда он так говорил. Все это было несправедливо! Потому что у самого отца были друзья по работе, друзья, с которыми он ходил в мечеть. При этом они были ему ближе, чем маме ее новые подруги. Кроме того, у Хадии была Даниель, подруга с первого класса, и даже теперь, когда они были в седьмом, виделись друг с другом только во время ланча или на уроках физкультуры. Когда они бежали на милю, Даниель замедляла шаг, чтобы держаться рядом с Хадией, и если одноклассники, показывая на ее голову в хиджабе, спрашивали, неужели ты не умираешь под этой штукой, именно Даниель заступалась за нее. Именно Даниель орала на них: «Вас когда-нибудь спрашивали, не умираете ли вы в СВОЕЙ одежде?»

Хадия оставалась единственной девочкой в классе, которая никогда не проводила ночь в доме подруги. Никогда не проводила с подругой субботу, не качалась на качелях в парке, не бродила по торговым центрам, не мазала губы блеском, не делала ничего такого, что девочки обычно делают в компании друг друга.

Вместо этого они с Даниель делили дневник на двоих, разрисовывали страницы, записывали ребусы и смешные истории, даже сочиняли друг другу письма. По уик-эндам Даниель звонила ей на домашний телефон, и Хадия уносила его в туалет, молясь, чтобы никто не поднял трубку и не подслушал разговор. Если Амар все-таки ее поднимал, они пользовались кодовыми названиями, а также собственным вариантом поросячьей латыни [9] .

И все же иногда Хадия задавалась вопросом: бывает ли такое, возможно ли это, что кто-то, не родной по крови, может вправду полюбить ее? По словам отца, дом был чем-то вроде крепости, которую можно покидать только для походов в школу, мечеть или в дом друга семьи, который говорил на их языке, и в этой крепости ей, ее брату и сестре по меньшей мере повезло иметь друг друга.

Вчера вечером, перед ужином, пока Хадия готовилась к тесту по математике, Амар постучался к ней в спальню и спросил:

– Как думаешь, можно попросить отца, чтобы купил мне туфли?

Амар всегда делился с ней своими соображениями относительно реакции родителей на его поступки, уже совершенные или те, которые он собирался совершить, словно он не их сын, который тоже знал родителей и мог предвидеть, что они скажут. Сейчас Хадия чувствовала себя виноватой из-за того, как мало терпения осталось у нее по отношению к брату. Раньше ей нравилось, когда он маячил в дверях, когда делал паузы между историями, думая о том, что сказать дальше, и будучи уверенным, что важнее всего на свете – поговорить с сестрой. Она не скучала по прежним играм, но тосковала по желанию играть, вместе бегать по заднему двору, пока все не запыхаются.

Амар тоже это чувствовал. Иногда все трое играли, и он загорался, но вскоре Хадия находила предлог закончить игру или придумывала, что ее героиня ранена и умерла трагической смертью, несмотря на то что Худа и Амар умоляли сестру найти лекарство.

– Сколько? – коротко спросила она.

– Сто пятьдесят долларов, – промямлил он так быстро, что слова слились в одно. Он с беспокойством следил за ней, словно ее реакция даст ответ, стоит ли ему надеяться.

Такого никогда не будет. Мать покупала обувь в дешевых магазинах. Им было позволено иметь одну пару в год. Новую обувь они обычно надевали осенью, перед началом занятий, и носили, пока она не становилась тесна или до следующего учебного года.

– Почему бы нет, – обронила она, чтобы отделаться.

Пусть уходит и оставит ее в покое. Но когда он спрыгнул со стола и почти выбежал из комнаты, поняла, что сама не знает, почему так сказала.

Вечером, за ужином, Амар время от времени поглядывал на отца. Мама подкладывала еду в миски и приносила на стол рис, дхал [10] и талава-гош [11] – блюда, которые она так часто готовила. Прежде чем сесть на свое место, она положила Амару добавки. Тот даже не поблагодарил ее.