Странно, но предыдущие два дня все было проще. Еду пробовал только Андрей, а подавал Тихон, и оба они в трапезе не участвовали. Но, то были дни смутные и многие дворовые прятались. А сейчас в Кремле караул опять несли стрельцы стременного полка. И на постельном дворе собрались бояре и дворяне со своими челобитными и просьбами, коих "за так" и не допускали в ближний круг. Шум их перебранки за места уже с раннего утра достигал моих покоев.

После завтрака мне объявили, что пришёл Никита Зотов. Я хотел опять посекретничать с ним и с Борисом, но Голицын куда-то пропал. Стрешнев объявил, что помимо Никиты еще несколько бояр просят к руке их допустить. Но это все меня не интересовало, а от Петра я почувствовал такую волну отвращения я предстоящей процедуре, что с легким сердцем отказал боярам, сказавшись больным. Из комнаты я всех выгнал и оставил только Никиту — как будто мы уроками будем заниматься.

Зотов зашел, поклонился в пояс. Я не стал соблюдать чинный порядок и встал ему навстречу, благо последний стольник вышел из комнаты.

— Доброе утро, Никита! — Опередил я Учителя с приветствием.

— Доброе утро, государь. Дозволь с тобой судить о жизни на Москве, в царствование твоего деда, Царя и Великого Князя государя Михаила Федоровича.

Тут в комнату вновь вошел Родион Стрешнев. Оказалось на уроках истории он должен присутствовать, чтобы следить за нравственностью изложения. "Вот незадача. Пётр, принимай управление, а то ошибусь еще. Не должно многим знать обо мне!" позвал я царя из подсознанки. Сам стал наблюдать за уроком отдельно.

Олег Александрович довольно уже освоился в 17 веке и рассказывал мне больше об истории церкви в Москве до раскола, чем о жизни народа. Заставлял запоминать митрополитов и патриархов. Кто они были и чем славились их деяния. Учитель принес какие-то летописи, и мы с Петром на пару их читали. Тут уж ему довелось переводить мне старославянское письмо. Занятие оказалось довольно скучным, но попросить Олега Александровича объяснить мне все сокращенно побоялся. Кто его знает, как к этому отнесется дядька.

Через час, наверное, когда я стал уставать, зашла матушка. Никита и дядька встали, поклоном приветствуя царицу.

— Не довольно ли тебе, дьяк, ребенка мучить? — спросила матушка.

— Да мы уже и завершили на сегодня урок, государыня. — Отвечал Никита. — Дозволь проводить Петра Алексеевича на Потешный двор?

— Погоди. Оставьте нас государем. — Выставила она всех из горницы.

Когда дверь закрылась, матушка подошла ко мне.

— Петруша, дозволь поговорить с тобой. — Мы сели на лавку — Сынок, дни тяжелые настали для нас. Многое бесчестие нам от стрельцов было. Некому сейчас заступиться за семью царскую.

Я молчал, ожидая продолжения, не перехватывал управления у царя. Пётр тоже не торопился действовать.

— Сынок, ответь мне. Кто научил тебя к Софье ходить, Борис или Никита?

"Та-ак! Пётр, осторожней! Давай дальше говори матушке то, что подскажу". Получив мысленное согласие Петра, позволил ему говорить.

— Ни кто не учил тому меня, матушка! Я сам не ведаю, как забрел к ней. Зело напуган был и бродил в беспамятстве. Только смог очнуться, когда увидел, как сестрица с князем Василием Голицыным прощается. И она меня заприметила, когда уже с ним помиловалася. Матушка, не обижайся, видение мне было, и ангел господень обещал заступничество Богородицы, коли уйму кровопролитие и сам с сестрицей царством поделюсь. Говорил он мне, матушка, что Господь возвернёт венец, когда вырасту. Пусть Софья сейчас властью тешится, все одно будет наша шапка Мономахова. Так мне ангел говорил.

— Ангел господень привиделся? — царица посмотрела меня с сомнением. А я старался изобразить максимально честный и наивный взгляд ребенка и не отводил глаза. — Ну да бог с тобой, сынок. Токмо зазорно то, Петруша, царю одному со своего терема уходить. Нам сейчас во дворце надо быть сторожно. Коли что не по укладу и обычаю, то люди баить будут, что государь не честью правит. Сейчас же многие и так говорят: царица без чести и царь без царства и от венца сами отказались.

Тут я даже не успел отреагировать, как Пётр взорвался гневом.

— Пусть говорят, матушка! Вот отберу венец и всем языкастым языки то и укорочу!

Царица посмотрела на сына с испугом.

— Господь с тобой, Петруша. Охладись. Невместно великому государю так яриться.

И я, и Пётр смолчали. Вероятно, царица сделала какие-то свои выводы, которые скрыла от меня. Через пару минут матушка продолжила:

— Всё же не дело государь не по обычаю батюшкой заповеданному жить. Надобно в церковь на службу утреннюю ходить со всеми, и коли бояре спросят к руке допустить, то не отказывать, и людей, кои верны тебе в сию годину тяжкую, призреть. А ты водицей обливаться вздумал, да мел вкушать, да странные дерганья твои. Недостойно сиё государя, сын мой.

В голосе её среди плавного нравоучительного тона мне послышался ледяной звон стали. Блин! Кто настучал? Тихон или Матвей. Даже Пётр, услышав строгие слова матери, испуганно заметался, ища оправдания перед матушкой. Пришлось прийти ему на помощь и встрять в управление телом.

— Не здоров я был с утра, матушка. Странная немочь одолела меня, вот и просил облить меня, дабы избыть её. А что до мела, то Никита сказал мне — так лучше беречься от всякой хвори зубной. — Сказал и подумал: "Надеюсь, учителя я этим под большой удар не подставлю".