Подлинным собой. Что, черт побери, это значит? Звучит как фальшиво-философская фраза из черно-белого рекламного ролика какого-нибудь одеколона. Ну да ладно, не будем слишком строги. Как сказал бы доктор Шерман, мы занимаемся исследованием.

Исследование: Я должен верить, что «подлинный» я – лучше, чем я о том думаю. Лучше общается с людьми. Не такой застенчивый. Например, готов поспорить, «подлинный» не упустил бы шанс представиться Зо Мерфи на джазовом концерте, состоявшемся в прошлом году. Он не потратил бы уйму времени на выбор слова, характеризующего его чувства по поводу ее выступления, такого, чтобы она не приняла его за сталкера, – хорошее, великолепное, зрелищное, люминесцентное, околдовывающее, сильное, – а затем, остановившись на очень хорошем, не испугался бы подойти к ней из опасения, что у него потные ладони. Да какая разница, что у него с ладонями? Можно подумать, она захотела бы обменяться с ним рукопожатием. Если уж на то пошло, скорее ее ладони были потными после игры на гитаре. Кроме того, мои ладони начинают потеть только после того, как я об этом подумаю, значит, я сделал для этого все возможное, и совершенно ясно, что «подлинный» Эван никогда не совершил бы ничего настолько непростительного.

Прекрасно. Я вновь сделал это. Заставил свои ладони вспотеть. Приходится вытирать клавиатуру одеялом. Потом я напечатал csxldmrr xsmit ssdegv. И у меня вспотела вся рука. Из-за того, что пот застоится под гипсом без доступа воздуха, повязка скоро начнет пахнуть, а я не хочу, чтобы кто-нибудь в школе почувствовал хотя бы намек на этот запах, особенно в первый день моего последнего школьного года. Черт тебя побери, фальшивый Эван Хансен. Как я от тебя устал.

Глубокий вздох.

Лезу в прикроватную тумбочку. Я уже пил лекарство утром, но доктор Шерман говорит, что к нему можно добавить еще одно лекарство, если дела пойдут неважно. Глотаю его с чувством облегчения.

В этом и заключается проблема с письмами. Начинаю я все правильно, но под конец отклоняюсь от избранного пути и забредаю на смутные задворки моего сознания, где никогда не происходит ничего хорошего.

– Значит, ты вчера решил не ужинать?

Надо мной возвышается мама с двадцатью долларами в руке.

Захлопываю ноутбук и засовываю его под подушку.

– Мне не хотелось есть.

– Нет уж, солнышко. Тебе нужно заказывать ужин, когда я на работе. Сейчас все это можно делать онлайн. Даже разговаривать ни с кем не приходится.

Но, видите ли, это не совсем верно. Ты должен перемолвиться словом с доставщиком. Должен ждать, пока он отсчитает сдачу, а доставщики вечно делают вид, что у них недостаточно однодолларовых купюр, так что приходится решать, дать ему чаевые побольше или поменьше, чем планировал, и ты знаешь, что если остановишься на втором варианте, то они начнут проклинать тебя себе под нос, как только повернутся к тебе спиной, и потому переплачиваешь и остаешься с пустым карманом.

– Прости, – говорю я.

– Не надо просить прощения. Просто это то самое, над чем вы работаете с доктором Шерманом. С людьми надо разговаривать. Вступать в контакт. А не избегать общения.

Разве я только что не написал об этом в своем письме? О том, что нужно быть открытым, ни от кого не прятаться? Все это мне прекрасно известно. Ей нет нужды талдычить одно и то же. Это как с потными руками: чем яснее ты осознаешь проблему, тем серьезнее она становится.

Теперь мама со скрещенными на груди руками обходит мою кровать, обозревая комнату, словно она чем-то отличается от той, что она видела вчера, словно на моем шкафу или на стене появилось решение проблемы Эвана, и она обязательно найдет его, если тщательно все изучит. Поверьте мне, я столько времени провожу в своей комнате, что, если бы ответ был здесь, я бы давно нашел его.

Спускаю ноги с кровати и натягиваю кроссовки.

– Кстати о докторе Шермане, – говорит она. – Я записала тебя к нему на сегодня.

– На сегодня? Почему? Я встречаюсь с ним на следующей неделе.

– Знаю. – Она смотрит на двадцатку у себя в руке. – Но я подумала, что, может, тебе лучше сходить к нему пораньше.

И это только потому, что я вчера не поужинал? Нужно было просто прикарманить деньги, и она ничего не узнала бы. Но это воровство, а карма – такая стерва.

Возможно, дело не только в непотраченной двадцатке. Возможно, я испускаю какие-то вызывающие беспокойство флюиды, которые сам не ощущаю. Встаю и смотрюсь в зеркало. Пытаюсь увидеть то, что видит она. Похоже, все в порядке. Пуговицы застегнуты правильно. Волосы лежат аккуратно. Вчера вечером я даже принял душ. В последнее время я делаю это не часто, потому что такой геморрой – оборачивать гипс сначала пластиковой пленкой, затем магазинным пакетом и заклеивать все это скотчем. Но я тем не менее – не грязный. С тех пор, как сломал руку, я уединился у себя в комнате и не выхожу из нее целыми днями. А всем из школы плевать, как я выгляжу.

Смотрю на свое отражение в зеркале и только сейчас кое-что замечаю. Я обкусываю ногти. Я занимался этим все это время. О'кей, правда заключается в том, что я испытывал страх перед этим днем много недель. После безопасной летней изоляции возвращение в школу – психологическая перегрузка. Приходится смотреть, как воссоединяются друзья, – набрасываются друг на друга с братскими объятиями и визгливыми выкриками. Компании тусуются по углам, словно заранее договорились, где встретятся. Ржут, сгибаясь пополам, над какими-то идиотскими шутками. Но я вполне могу пробираться сквозь толпу, потому что научился этому. А беспокоят меня те вещи, которые я не могу предсказать. Я с трудом справлялся с происходившим в прошлом году, а теперь будет столько всего нового, к чему придется привыкать. Новая одежда, гаджеты, автомобили. Новые прически. Новые пирсинги и тату. Новые парочки. Сменившиеся сексуальные ориентации и гендерные идентификации. Новые уроки, ученики, преподаватели. Столько всего нового. Все ведут себя так, будто ничего не изменилось, но для меня каждый новый учебный год – это начало с нуля.

В зеркале я вижу и свою маму, у нее из кармана свисает кисточка на персональной связке ключей. За долгие годы я подарил ей много всяких дешевых безделушек – кружек, ручек, футляров для телефонов, украсив их надписью «мама» или «Хайди». Обходя мою комнату, одетая в костюм медсестры, она выглядит, скорее, как криминалист, а не медработник. Заработавшийся криминалист. Она всегда была «молодой мамой», поскольку родила меня сразу после окончания колледжа, но я не уверен, что ее можно теперь так называть. В последнее время у нее в глазах сквозит постоянная усталость, и это не потому, что она плохо выспалась, просто, наконец, начала выглядеть на свой возраст.