Многие из нас читали «Убить пересмешника» в девятом классе. Просто я удивлен, что Коннор тоже читал эту книгу и что он хочет поговорить со мной о ней прямо сейчас и ведет себя при этом так доброжелательно.

Заправив волосы за ухо, он кое-что замечает:

– На твоем гипсе никто не расписался.

Тяжелым взглядом смотрю на тяжелый гипс: он по-прежнему чистый, по-прежнему жалкий.

Коннор пожимает плечами:

– Я распишусь.

– О. – Мой желудок ухает вниз. – Тебе необязательно делать это.

– У тебя есть маркер?

Хочу сказать, что нет, но рука предает меня – залезает в рюкзак и достает маркер.

Коннор зубами снимает колпачок и поднимает мою руку. Смотрю в сторону, но слышу поскрипывание маркера по гипсу, каждый отдельный звук слышится дольше, чем можно было ожидать. Коннор, похоже, относится к каждой букве, как к отдельному произведению искусства.

– Вуаля, – наконец говорит он, завершив свой шедевр.

Смотрю на руку. На той стороне гипса, что обращена к миру, тянутся и высятся шесть самых больших заглавных букв, какие я когда-либо видел: КОННОР.

Коннор кивает, восхищенный своим творением. И я не собираюсь его разочаровывать.

– Вау. Спасибо. Большое.

Он вертит в руке бейсболку, снова водружает ее себе на макушку и возвращает мне маркер:

– Теперь мы можем оба притвориться, что у каждого из нас есть друзья.

Мне не слишком ясно, как это понимать. Откуда Коннору известно, что у меня нет друзей? Потому что друзей нет и у него, и он признал во мне своего? Или он решил так, потому что никто больше не расписался на моем гипсе? Или, возможно, он что-то обо мне знает? Мне удалось произвести на него впечатление. Разумеется, произвести впечатление на Коннора Мерфи – не предел моих мечтаний, и это впечатление вряд ли лестное, но тем не менее впечатление остается впечатлением, и если кто-то действительно пытается следовать советам своего психотерапевта и старается сфокусироваться на яркой стороне жизни, такое событие можно рассматривать как скромную победу.

– Согласен.

– Кстати, – говорит Коннор и берет засунутый у него под мышкой лист бумаги, – это твое? Лежало на принтере. «Дорогой Эван Хансен». Это ты, верно?

Вскрикиваю про себя.

– Ах, это. Это ничего. Просто моя писанина.

– Ты писатель?

– Нет, не совсем. Просто развлекаюсь.

Он читает дальше, и выражение его лица меняется. «…потому что на свете есть Зо». Он смотрит на меня. Взгляд у него холодный:

– Это о моей сестре?

Губы у него сжимаются, и я вижу, как наше мимолетное единение летит к черту.

– Твоя сестра? А кто твоя сестра? Нет, я не о ней.

Он делает ко мне угрожающий шаг, и мы оказываемся совсем близко друг от друга.

– Я не какой-нибудь там дебил.

– Я никогда такого не говорил.

– Но думал, – шипит Коннор.

– Нет.

– Хватит гребаной лжи. Я знаю, что это. Ты написал такое письмо, потому что знал: я найду твой дерьмовый листок.

– Ты о чем?

– Ты видел, что в компьютерном классе, кроме меня, никого нет, и потому написал письмо и распечатал, чтобы я мог найти.

Оглядываю класс.

– А зачем мне это?

– Чтобы я прочитал то жуткое дерьмо, что ты понаписал о моей сестре, и распсиховался, так?

– Нет. Подожди. Что?

– А потом ты бы растрезвонил всем, что я – псих, верно?

– Нет. Я не…

Он тычет пальцем между моих глаз:

– Чтоб ты сдох.

Я ожидаю, что за этими тремя словами последует красный восклицательный знак – болезненный удар, но словами все и ограничивается. Коннор поворачивается и направляется к двери. Он не собирается тратить на меня свои силы. И я не могу с ним не согласиться. Как бы то ни было, я ему благодарен. Вряд ли я пережил бы сегодня еще один бросок на пол.

Из моих легких выходит воздух, тело расслабляется. Но такое облегчение длится где-то секунду. Смотрю, как Коннор Мерфи выходит из класса, и окликаю его, но он идет слишком быстро. Когда он оказывается в дверях, я вижу в его кулаке совсем другой красный восклицательный знак: мое письмо по-прежнему у него в руках.

Моя нога – газонокосилка. Пинаю ею клок травы, вылезший на тротуар рядом с автобусной остановкой. Девятиклассники смотрят на это с беспокойством и удивлением. Я хорошо распознаю беспокойство и удивление, если они встречаются на моем пути. Ребятки могут взять себе в голову, что я ненавижу траву. Ничуть не бывало. Просто лекарство на меня этим утром не действует. Я не могу утихомириться. Мне предстоит расстрел перед строем, и я ничего не могу с этим поделать.

Я умолял маму разрешить мне остаться дома, не ходить в школу, но для того, чтобы доказать медсестре, будто ты болен, требуется немалая убедительность, а таковой у меня нет. А дело-то в том, что я действительно чувствую себя больным. Ночью я постоянно смотрел на будильник: 1:11, 2:47, 3:26. Когда же утром он наконец прозвенел, мне показалось, что я только что заснул.

Доктор Шерман мне не помог. Дело кончилось тем, что вчера после школы я поехал на сессию на автобусе. Напечатал предварительно новое письмо – жизнеутверждающее и безобидное, и смотрел, как доктор Шерман молча читает его на моем компьютере.