Я сказал «нет!» Тогда рыжий подонок снял ремень и сказал, что «папа», сейчас будет меня наказывать. Он приказал мне снимать штаны. Я отказался. Тогда он, под козлоногий смех своих друзей — собутыльников, схватил меня и стал хлестать по спине и мягкому месту. Я пытался вырваться и плакал. Мне было не так больно, как очень, очень обидно и стыдно.

Я плакал, а они смеялись… Я просил прекратить, но он всё бил и бил…

И это всё продолжалось и продолжалось… долго, бесконечно долго…

— Ну, что?! Пиво хочешь? — задал вопрос дядя Эрик, и мерзко заржав проорал: — А нету! Ха-ха-ха…

Сказав этот бред, он потянулся к пепельнице за дымящейся папиросой.

«Ну вот б*** и свиделись», — пронеслось в голове. Я шагнул к креслу, где сидела эта рожа в трусах, и со всей дури долбанул ладонью подзатыльник по его тупой башке.

Эрик, с говорящей фамилией Загажко, вылетел из кресла как пуля, а вылетев улетел из комнаты в коридор вместе с креслом. Кое-как поднявшись и с ненавистью глядя на меня, он начал, что-то буробить — материться, мычать, ругаться, угрожать и показывать тощий кулак.

Я же его не слушал. Я прикидывал, под каким углом ударить, чтоб тело «любимого дяди», не задело углы в коридоре. Сейчас дядя Эрик становился участником уникального эксперимента в СССР и его окрестностях — проверка двухфутового удара Брюса Ли.

Протянув прямую ладонь в сторону грудной клетки ассистента, перпендикулярно его телу и не дотрагиваясь до объекта несколько сантиметров, приблизительно на два пальца, быстро сжал ладонь в кулак и въ***л. [4] .

Бил я, к своему глубочайшему сожалению не на полную силу, хотя очень этого хотелось… Дело в том, что в последний миг, я испугался, что от счастья увидев столь желанную фигуру «рыжего родственничка», я проломлю подопытному грудную клетку, и только поэтому мерзкий подонок улетел лишь метра на три.

Пока он в очередной раз начал копошиться, лёжа у двери в ванную и охать, я пошёл на кухню. Взяв там топор для рубки мяса, который мы привезли из деревни, неспешным шагом двинулся к «любимому» дяде наблюдая его тошнотворные, паскудные, расширяющиеся от ужаса глаза.

Чтоб атмосфера не была столь мрачная, я решил спеть для расстроенного таким не гостеприимством «анкл» Эрика песню:

Такая вот незатейливая песенка из к/ф «Кошмары на улице Вязов» привела ассистента в натуральный шок и он, открыв рот застыл…

Пощадив пациента, я не стал эту «страшилку» песенку петь на английском языке, дабы не усугублять «феерический» шок, поэтому ограничился переводной версией.

Мрачноватый текст, вкупе с моим окровавленным — «покоцанным» видом, а также, довершающий образ злодея — большой топор, сделали своё дело — клиент созрел и завыл…

— Нет! Нет, не надо! — запричитал, заикаясь чижик — рыжик.

— Ну что б**?! Пива нет говоришь?! — спросил я, стоя над полу живым трупом, злобно улыбаясь и ногой раздвигая ему ноги.

— Нет! — хрипел единственный человек в стране ощутивший связь города Москвы с Брюсом Ли. — Не надо! Есть! Есть пиво!! Вон бери… не надо! Пожалуйста! Я уеду! Не надо!..

Я взмахнул топором и ударил ему между ног…

Щепки паркетной доски полетели в разные стороны.

— А-а-а-а-а! — засипел дядя Эрик, пустил лужу… и заплакал.

— Фу… как не хорошо, гражданин, — сказал циничный я и поднёс топор к его лицу, а затем зарычал, глядя в ненавистную морду:

— Слушай сюда — падла! Короче!.. Забирай свои шмотки и больше никогда, слышишь б**, никогда сюда не возвращайся! С моей мамой, больше никогда не общайся и не встречайся! Ты нам не нужен, впрочем, как и мы тебе. Это последнее предупреждение! Ты понял меня! Маме я найду хорошего жениха, а не такого подонка как ты! Всё понял?!

Ассистент закивал.

— Пошли, — сказал я.

— Куда? — заикающимся голосом спросил «анкл» Эрик пытаясь отползти.

— На кухню, куда ж ещё?! Будешь писать письмо.

— Кому? — прозаикался клиент.

— Ты чего, совсем дурак?! — заорал Фредди Крюгер. — Бегом на кухню!

— А-а-а… Конечно, конечно. С-сейчас, — проблеяла «бедная овечка» и вытирая слёзы поползла на четвереньках по коридору.

Я сходил в комнату, взял с письменного стола альбомный лист и ручку. Зайдя на кухню, увидел сидящего на табуретке Эрика. Жалкий, сгорбленный и плачущий. Такого можно было бы и пожалеть, если бы… я не знал, что это за мразь!

«А табурет то придется за ним мыть», — к горлу подступила тошнота. — Ну на***! Пусть с собой забирает! Презент, мля!»