— Что? Тяжко? — хмыкнул он, когда ллер Адоррас не пошевелился. Спросил то ли сочувственно, то ли, напротив, с насмешкой.

Царственный эльф, очнувшись от дум, потер гудящие виски:

— Вот уж не ждал тебя сегодня увидеть.

— Да я… гм… и не собирался оставаться в стороне. Когда горит Эоллар, глупо продолжать ловить рыбу, надеясь, что начавшийся пожар не доберется в мою тихую заводь.

— Поэт, — усмехнулся владыка. — Мне казалось, после разговора с чужаками ты еще три года не сунешься во дворец. Неужто замыслил отыграться за поруганные хроники, Ис?

Рен Истаэр ал Истаэрр раздраженно дернул щекой:

— Представь себе, нет.

— Почему же тогда ты ушел?

— У тебя во дворце стало неуютно, а я захотел еще раз просмотреть память рода.

— Что? И ты тоже? — удивленно повернулся ллер Адоррас.

— Что значит «тоже»?

— Да так… зачем тебе память?

Летописец, поэт и одновременно кузнец повел широкими плечами:

— Хотелось проверить записи отца и сравнить со своими ощущениями.

— Полагаешь, он передал тебе не все?

— Эти чужаки не идут у меня из головы, — признался рен Истаэр. — В отличие от тебя, я не застал той войны. Поэтому все, что мне известно, известно лишь по памяти отца. А он, если помнишь, с трудом пережил ту бойню и в конце концов утратил ясность ума.

— Да. Война многим повредила разум.

— Мы не воины, — горько усмехнулся кузнец. — К несчастью, большинству из нас чужда даже мысль об отнятии чужой жизни. Многих она приводит в священный трепет, а те, кто еще хранит память о войнах, вряд ли сумеют заставить себя снова увидеть этот кошмар. Слишком сильно они прошлись по Эоллару. И слишком много боли принесли, чтобы ее можно было спокойно вынести. Если уж даже отец не смог… многие предпочли забыть прошлое, как страшный сон, и до сих пор стараются не думать, что все это может повториться.

— Мы с тобой думаем, — сухо напомнил повелитель. — И уже не раз отнимали жизни.

— Да, но какие? И какой ценой?

— Большое начинается с малого. А многим даже простая охота кажется кощунством.

— Звери, — криво улыбнулся кузнец. — Мы убиваем всего лишь зверей, а нас с тобой клеймят и за спиной называют чудовищами. Дикарями, презревшими блага цивилизации.

— С чего-то же надо было начинать, — вздохнул ллер Адоррас. — Какой же я правитель, если начну обрекать своих воинов на то, цену чему не знаю сам? Пришлось учиться. А потом учить их. Заново.

— Твои эвитарэ хороши, не спорю. Но их слишком мало: что такое две сотни воинов против настоящего врага? А маги? Ты ведь понимаешь разницу?

— Других у нас нет, Ис. Война уничтожила слишком многих. Весь цвет нашего народа. Всю ударную силу. А те, кого она не уничтожила, к несчастью, остались по другую сторону завесы между мирами.

— И теперь они вернулись…

Владыка Эоллара снова помрачнел.

— Я не знаю, что мне делать, Ис. Как не допустить новой войны? Раньше мы считали, что этот кошмар не повторится. Кажется, мы слишком верили в непогрешимость драконов и уповали на их могущество. И ведь это я им поверил, Ис! Ты понимаешь?! Я! — Ллер Адоррас прикрыл глаза рукой.

— Решение принимал совет старейшин и лишь потом владыка.

— Отец был слаб после войны, — глухо отозвался повелитель. — Он считал это своей ошибкой: сотни тысяч погибших, лавина извержений вулканов, бесконечные цунами, шторма… и новые жертвы… ты же видел в памяти рода, что творилось на Алиаре. Атторас считал, что это его вина и гибель двух третей народа лежит на нем. Он видел исход. Видел, как горят наши леса. Чувствовал боль нашего мира. Всю до последней капли. Он взял эту боль на себя — единственное, чем мог тогда помочь. Но это не рана его убила, Ис. Его убила вина за совершенную ошибку. И я должен был это предвидеть. Должен был настоять на сохранении союза с гномами и людьми и отменить запрет на убийства хотя бы для мужчин. Хотя бы для магов.

— Ты не мог знать, — тихо сказал кузнец. — Все верно, мы слишком уповали на Создателей. К тому же Атторас издал закон, против которого ты не мог пойти.

Владыка сгорбился в своем кресле:

— Боюсь, он уже не ведал, что творил, Ис. Боль Алиары терзала его день и ночь, год за годом, пока мы восстанавливали свой мир. Он не хотел, чтобы смерть сеяла разрушения дальше, поэтому и пошел на введение закона о непричинении смерти. Вместо того чтобы растить новых воинов и укреплять ослабевшую армию.

Рен Истаэр опустил глаза: он тоже считал, что это было ошибкой. И отец его считал так же, за что и был когда-то отлучен от дворца вместе со своими летописями. Он уехал с Эоллара — один, раздавленный, страшащийся за судьбу своего народа, но не имеющий возможности ее изменить. Лишь спустя три тысячелетия, когда глаза старого владыки закрылись и трон занял владыка новый, старший Истаэр рискнул вернуться. А вернувшись, пришел в ужас, когда увидел, во что превратила эльфов воля прежнего повелителя — от искусных лучников и непревзойденных мечников не осталось практически ничего! Выжившие в войне оказались сосланы подальше от благостно-гармоничного дворца. В умах молодежи, не заставшей кошмары битв, царила идея о непричинении смерти любому живому существу. Охота запрещена. Дуэли исключены. Веками оттачиваемые воинские умения были вычеркнуты из обучения молодых эльфов. Дамы стали похожи на ленивых домашних кошек. Кавалеры превратились в болтливых щеголей, главным занятием которых стали словесные дуэли и вычурные конструкции из ничего не значащих фраз, которыми эти разодетые петухи пытались поразить одуревших от безделья красоток.