Человек становится раздражительным. Его мальчик громко требует звездный сапфир: "Папа, ты хочешь достать лучшее для меня." Его блондинчику так давно уже хочется выполненный по спецзаказу «даймлер», что возражения здесь не уместны — только участие. Когда у тебя настоящий класс, ты смотришь только вперед. Удары звучат неритмично, какой-то гражданин выгрузил на него засоленный урановый рудник. (Урановый рудник — это новая мулька. Сажаешь трубку ядерных отходов в рудник, так что у счетчика Гейгера просто срывает крышу. Или можно воспользоваться приспособленным счетчиком Гейгера с электромотором, встроенным внутри, так что можно замедлять или ускорять его.)

Мои мысли позже обратились к преступлению. А из всех видов преступлений шантаж представляется мне наиболее удовлетворительным с художественной точки зрения. Я хочу сказать… Момент Истинны, когда ты видишь крушение всего его блефа и пустых угроз, и маски, когда ты знаешь, что он попался. Его следующие слова — когда он сможет говорить — будут: "Сколько вы хотите?" Это должно быть очень вкусно. Из дела как это может выгореть и секс.

Например, парень сталкивает своего мальчика с балкона, и заявляет, что это несчастный случай: парнишка поскользнулся на плевке Кей-Уай и катапультировался через поручни. Свидетелей нет. Он, похоже, чист. Тут высаживается Вилли Ли.

Л и. Видите ли, м-р Трокмортон, я на мели.

Т р о к м о р т о н. На мели! Не знаю почему вы приходите ко мне с этим вопиющим открытием. Это совершенно безвкусно. У вас совсем нет гордости?

Л и. Мне казалось, что вы могли бы помочь американскому соотечественнику и купить у меня эту безделушку. (Он показывает на немецкий шпионский фотоаппарат, прикрепленный к мощному полевому биноклю для фотографирования на большом расстоянии.) Это чего-то стоит.

Т р о к м о р т о н. Отнесите это в антикварную лавку. Я не интересуюсь фотографией.

Л и. Но это не обыкновенная безделица. Взгляните с балкона… Скажите, не тот ли это балкон, с которого свалился паренек?

Трокмортон холодно смотрит на него. Ли заикается, притворяется, будто он смущен.

Л и. Теперь я надеюсь, я ничего такого не сделал и не сказал. Это должно быть было ужасным шоком для вас — потеря друга… и такого хорошего друга… Что я хотел сказать, это что с того балкона вы с трудом можете рассмотреть мою берлогу в бедной части Медины, но если бы я фотографировал с того балкона, на фотографии было бы видно мою квартиру и грязные окна, и разбитое оконное стекло, отремонтированное с помощью клейкой ленты…

Т р о к м о р т о н (поглядывая на часы). Мне не интересно. Сейчас, если вы меня извините, у меня назначена встреча…

Л и. Я сожалею, что отнимаю у вас время… Как я сказал, вы могли бы сфотографировать мое жилище, или я мог бы фотографировать с другого конца делать фотографии вашего места жительства. Я сделал несколько, м-р Трокмортон… Надеюсь, вы не сочтете меня самонадеянным. (Он достает несколько фотографий.) Я очень хороший фотограф. Может бы вам хотелось бы купить некоторые из этих фотографий вашего дома и того балкона, которые сделал я…

Т р о к м о р т о н. Не могли бы вы покинуть дом.

Л и. Но, м-р Трокмортон, одна из фотографий очень интересная. (Он держит фотографию в трех дюймах от лица Трокмортона. Трокмортон отводит лицо назад. В булькающем звуке его горла умирает крик ярости. Он подходит к креслу и бросается в него, как старик, у которого удар.)

Л и. Как поется в песне, мистер Трокмортон, вы начинаете видеть свет… Как вас по имени, дорогой? (Он садится на подлокотник кресла Трокмортона и игриво ерошит его волосы.) У меня было что-то типа предчувствия, что мы познакомимся друг с другом получше… будем чаще видеться.

У меня такое чувство, что свою подлинную работу я не могу начать или, на более глубоком уровне, никогда не начну. То, чем я занимаюсь, — всего лишь отговорка, увертка, заметки. Я гуляю по берегу озера, боясь прыгнуть в воду и притворяясь, что изучаю флору и фауну — два эти старых мешка. Я должен предоставить себя, каждую ебаную клетку себя, в распоряжение этой работы.

Господи! Звучит как посмертный биографический материал, письма Ли его лучшему другу и агенту, который отвечает, что работа должна развиваться сама по себе и должна выявить мне столько себя самой насколько я смогу интерпретировать и записать. Я не должен ничего не делать, кроме как действовать на прямую без страха и без оглядки.

"В то время творческая энергия Билла находилась на спаде. Он переживал острую депрессию. "Порою," — он писал в своих письмах агенту, — "я задыхаюсь", или: "Я должен не забывать дышать"."

Но фрагментарное несвязное свойство его работы присуще самому методу и разрешит себя ровно на столько, насколько это необходимо. Роман о Танжере будет состоять из представления Ли о Танжере вместо набившего оскомину притворства романиста, что он общается со своими героями и ситуациями напрямую. Это значит, что автора я включаю в роман.