Однако он не мог оставаться в покое, позволяя ей терпеть эту неотступную муку.

Сложнее всего было с Езкиелем. Перед разговором с ним Джамиль провел бессонную и полную терзаний ночь, не зная, не станет ли он губителем душ, воплощением всего того, с чем, по ее мнению, боролась Маргит.

Езкиель не сдерживал слез, только он не был ребенком. Он прожил дольше, чем Джамиль, и в душе его было больше стали, чем у всех остальных.

— Я догадывался об этом. Я догадывался о том, что в ее жизни были скверные времена. Но так и не посмел спросить ее об этом.

Три доли вероятности соединились, слились в площадку, превратившуюся в столб света.

Арбитр отметил:

— Пятьдесят пять и девять десятых.

Это был самый впечатляющий гол Маргит.

С радостным криком Езкиель бросился к ней. Обхватив ее руками, он забросил Маргит к себе на плечо, а она смеялась. Потом подошел Джамиль, и они соорудили из скрещенных рук подобие трона. Нахмурившись, она сказала:

— Тебе радоваться нечему, ты же из проигравшей команды.

С приветственными криками их окружили остальные игроки, и все направились вниз, к реке. Нервно оглядевшись, Маргит спросила:

— Что это? Мы же еще не завершили матч?

Пенни сказала:

— Сегодня мы решили закончить игру пораньше. Считай это приглашением. Мы хотим, чтобы ты поговорила с нами. Мы хотим узнать все о твоей жизни.

Сдержанность Маргит начала рушиться. Она стиснула плечо Джамиля. Тот шепнул:

— Скажи только слово, и мы опустим тебя на землю.

Маргит не стала шептать; жалким голосом она выкрикнула:

— Что вам еще нужно от меня? Я выиграла для вас этот матч! Чего еще вам от меня нужно?

Джамиль помертвел. Остановившись, он приготовился к тому, чтобы спустить ее на землю, приготовился отступить, но Езкиель остановил его руку.

Обращаясь к Маргит, Езкиель сказал:

— Мы хотим охранять твои границы. Мы хотим быть рядом с тобой.

Кристи добавила:

— Мы не можем испытать пережитое тобой, но мы хотим понять тебя. Настолько, насколько сумеем.

Заговорила Джореси, потом Йанн, Наркиза, Мария, Халида. Плачущая Маргит смортела на них в смятении.

Джамиль сгорал от стыда. Он похитил ее, он унизил ее. Теперь она оставит Ноезер, убежит в новое изгнание, еще более одинокое, чем прежде.

Когда высказались все, воцарилось молчание. Маргит трясло на своем троне.

Джамиль уставился в землю. Он не мог уже поправить сделанное:

— Теперь ты знаешь наши желания. Не сообщишь ли нам свои?

— Отпустите меня.

Джамиль и Езкиель повиновались.

Маргит оглядела своих напарников и противников… Своих детей, собственное творение, своих будущих друзей.

И сказала:

— Я хочу спуститься с вами к реке. Мне семь тысяч лет, и я еще не научилась плавать.

Недели через две после своего четырнадцатого дня рождения, когда стремительно приближалось время сбора урожая сои, Линкольн начал видеть яркие сны о том, будто он уходит с фермы и направляется в город. Ночь за ночью он видел себя собирающего запасы в дорогу, подходящего к шоссе и едущего на попутках в Атланту.

Впрочем, во сне у него возникали всевозможные проблемы, и каждую ночь, тоже во сне, он пытался их решить. Кладовая, разумеется, будет заперта, поэтому он разработал план, как добыть инструменты, чтобы ее вскрыть. Территорию фермы охраняли датчики, и во сне он придумывал способы, как их обойти или отключить.

И даже когда во сне у него получался вроде бы подходящий сценарий, при свете дня в нем выявлялись явные проколы. Например, прутья решетки, перекрывающей канаву под оградой, были слишком толстыми для кусачек, а на сварочной горелке оказывался биометрический замок.

Когда начался сбор урожая, Линкольн подстроил так, чтобы в комбайн попал большой камень, а потом вызвался устранить повреждение. Он все тщательно и аккуратно сделал под присмотром отца и, получив ожидаемую похвалу, ответил заранее придуманной фразой, надеясь, что в ней прозвучит благородная смесь гордости и смущения:

— Я уже не мальчишка. И могу справиться с горелкой.

— Верно.

Отец, похоже, на миг смутился, затем присел на корточки, включил электронику горелки в режим администратора и добавил отпечаток пальца Линкольна в список пользователей.