Но в ней мне потребуются работники, союзники, компаньоны. Я не смогу делать всё сам — кому-то придётся взять часть работы на себя».

— Давай сюда пластырь.

Несмотря на пистолет, он колеблется — достаточно долго, чтобы убедить меня в подлинности этой штуки. На нем дешевая одежда, хотя выглядит он довольно ухоженным: маникюр, депиляция и гладкая, как у ребенка, кожа состоятельного человека среднего возраста. В его бумажнике будут только карты p-денег, анонимные, но шифрованные, а значит, бесполезные за неимением живых отпечатков пальцев. На нем нет украшений, а часофон сделан из пластмассы; единственная ценная вещь при нем — это пластырь. Хорошая имитация стоит 15 центов, хороший оригинал — 15 штук, но его возраст и социальный статус не позволяет носить простую имитацию ради одной лишь моды.

Он осторожно тянет за пластырь, и тот отрывается от кожи; липкий ободок не оставляет после себя ни малейшего рубца и не выдергивает ни одного волоска из брови. Обнаженный глаз не щурится и не моргает — но я знаю, что на самом деле он еще не прозрел; на повторное пробуждение подавленных сенсорных путей уходит несколько часов.

Он отдает мне пластырь; я отчасти ожидаю, что он приклеится к моей ладони, но этого не происходит. Внешняя поверхность черная, как анодированный метал, с изображенным в углу серебристо-серым логотипом в виде дракона — кусая себя за хвост, он как будто пытается «сбежать» из собственного изображения, похожего на вырезанный из сложенной бумаги узор. Рикёрсив Вижн [53] , в честь Эшера. Я сильнее прижимаю пистолет к его животу, чтобы напомнить ему об угрозе, а сам, опустив взгляд, переворачиваю пластырь. Внутренняя поверхность поначалу кажется черной, как бархат — но наклонив ее, я замечаю отражение уличного фонаря с радужными дифракционными разводами, созданными решеткой лазеров на квантовых точках. Некоторые из пластиковых имитаций имеют специальные углубления, которые дают похожий эффект, но четкость этой картинки — разделенной на цвета без единого намека на замыленность — превосходит все, что мне когда-либо доводилось видеть.

Я поднимаю на него глаза, и он с опаской смотрит в ответ. Я знаю, что он чувствует — будто в живот налили ледяной воды — но в его глазах есть что-то помимо страха: какое-то осоловелое любопытство, будто он упивается необычностью происходящего. Тем, как он стоит здесь в три часа утра с приставленным к животу пистолетом. Лишившись своей самой дорогой игрушки. Недоумевая, что еще ему предстоит потерять.

Я невесело улыбаюсь — и понимаю, как это выглядит в балаклаве.

— Тебе стоило остаться в Кроссе [54] . Что ты здесь забыл? Искал, с кем бы потрахаться? Или чего занюхнуть? Тусил бы себе в ночных клубах — и все бы было.

Он не отвечает — но глаз не отводит. Он как будто изо всех сил пытается разобраться в происходящем: его собственный ужас, пистолет и само это мгновение. Я. Он будто пытается впитать обстановку и осознать ее, как океанограф, попавший в цунами. Я не могу решить, заслуживает ли это восхищения или просто меня бесит.

— Чего ты здесь искал? Новых ощущений? Сейчас я тебе их устрою.

Мимо нас по земле проносится какой-то предмет, подгоняемый ветром — то ли пластиковая упаковка, то ли пучок веток. Все террасы на этой улице переделаны под офисы, запертые и молчаливые — защищенные сигнализацией от посторонних, но слепые ко всему остальному.

Я убираю пластырь в карман и поднимаю пистолет. — Если я решу тебя убить, то пущу пулю прямо в сердце, — без обиняков говорю я ему. — Быстро и чисто, обещаю; я не стану бросать тебя здесь с истекающими кровью кишками.

Он будто собирается что-то сказать, но потом передумывает. Он просто завороженно смотрит на мое лицо, спрятанное за маской. Снова поднимается ветер — прохладный и до невозможности тихий. Мои часы издают короткую последовательность сигналов, означающую, что сигнал персонального имплантата, отвечающего за его безопасность, успешно блокируется. Мы совсем одни на крошечном островке радиотишины: фазы компенсируют друг друга, силы тщательно сбалансированы.

«Я могу пощадить его… или нет», — думаю я, и мое сознание начинает проясняться, вуаль спадает с моих глаз, туман расступается. Теперь все в моих руках. Я не смотрю вверх — но в этом и нет необходимости: я чувствую, как вокруг меня кружатся звезды.

— Я могу это сделать, могу убить тебя, — шепчу я. Мы продолжаем пялиться друг на друга — хотя сейчас я смотрю прямо сквозь него; я не садист, мне нет нужды видеть, как он дергается. Его страх — вне меня, а все, что имеет значение, находится внутри: моя свобода, смелость принять ее сраспростертыми объятиями, сила, не дрогнув, встретиться со всем своим естеством.

Моя рука онемела; я провожу пальцем по спусковому крючку, пробуждая нервные окончания. Я чувствую, как пот охлаждает мои предплечья, и как болят мышцы челюсти, застывшей в неподвижной улыбке. Я чувствую, что все мое тело напряжено и сжато, как пружина — изнывающее от нетерпения, но послушное и ждущее моей команды.

Я отвожу пистолет и с силой ударяю его рукояткой прямо в висок. Вскрикнув, он падает на колени, и один глаз заливает струйка крови. Я отступаю, не спуская с него глаз. Он опускает руки, чтобы не дать себе упасть лицом на землю, но настолько ошарашен, что может лишь стоять на коленях, кряхтя и истекая кровью.

Я разворачиваюсь и убегаю, срывая балаклаву, пряча пистолет в карман, и мчусь все быстрее и быстрее.

Его имплантат должен был в течение нескольких секунд связаться с полицией. Я петляю среди аллей и безлюдных переулков, опьяненный одной лишь примитивной химией бегства — но не теряя контроля, беспрепятственно паря на волнах инстинкта. Я не слышу сирен — но, скорее всего, полиция и не будет ими пользоваться, поэтому я прячусь в укрытии всякий раз, когда замечаю приближение машины. Карта этих улиц впечатана в мой мозг вплоть до каждого дерева, каждой стены, каждого заржавевшего кузова. Я всегда могу за несколько секунд добраться до какого-нибудь укрытия.