Сначала я надеялась, что смогу стереть из своей памяти все эти подробности. Я хотела проснуться однажды утром и представить, что Крис просто был болен, а теперь выздоравливает. Однако, спустя месяцы, я пришла к выводу, что так не будет никогда.

Когда они извлекли мозг, я должна была почувствовать, по меньшей мере, облегчение, но я чувствовала только оцепенение и смутное недоверие. Это испытание длилось так долго, оно не могло так легко закончиться: ни шока, ни формальностей. У меня были сюрреалистичные мечты о трудном, но торжественном рождении здорового розового мозга, но даже если бы я ожидала этого (и без сомнения, этот процесс мог бы быть вызван), этот орган был слишком нежным, чтобы безопасно пройти через вагину. Это кесарево сечение стало ещё одним ударом по моим биологическим ожиданиям. Конечно, в конце концов, это хорошая вещь, ведь мои биологические ожидания никогда не могли бы сбыться… но я всё ещё не могла не чувствовать себя слегка обманутой.

Поэтому я ждала, в тумане доказательства того, что усилия того стоили.

Мозг не мог быть просто пересажен клону, как сердце или почки. Периферическая нервная система нового тела не была идентична старой; одинаковых генов недостаточно. Кроме того, несмотря на применение препаратов некоторые части мозга Криса немного атрофировались от простоя. Таким образом, вместо сращивания нервов непосредственно между несовершенным совпадением мозга и тела, которое, вероятно, оставило бы его парализованным, глухими, немыми и слепым, импульсы будут направляться через компьютеризированный интерфейс, который будет пытаться разобраться с расхождениями. Крису все еще нужна будет реабилитация, но компьютер чрезвычайно ускорит процесс, постоянно стремясь преодолеть разрыв между мыслью и действием, между реальностью и ее восприятием.

Когда мне в первый раз позволили его увидеть, я его не узнала. Его лицо было расслаблено, взгляд расфокусирован; он выглядел как большой ребёнок с неврологическими проблемами, да, по сути, им и был. Мужчина, покрытый медицинскими роботами, которого я увидела после крушения поезда, гораздо больше походил на человека.

Я сказала:

— Привет. Это я.

Он пристально смотрел в пространство.

Медсестра сказала, что для этого ещё рано.

Она была права. В последующие недели его прогресс (или компьютера) был поразителен. Его поза и выражение лица вскоре потеряли свое беспомощное выражение, и первые беспомощные подергивания быстро сменились координацией движений; слабой и неуклюжей, но обнадеживающей. Он не мог говорить, но он мог встретиться со мной глазами, он мог сжать мою руку.

Он был здесь, он вернулся, в этом не было никаких сомнений.

Я беспокоилась о его молчании, но впоследствии я поняла, что он намеренно ограждал меня сначала от своих нерешительных попыток речи.

Однажды вечером в пятую неделю своей новой жизни, когда я вошла в комнату и села возле кровати, он повернулся ко мне и четко сказал: «Они сказали мне, что ты сделала ради меня. О Боже, Карла, я люблю тебя!»

Его глаза наполнились слезами. Я наклонилась и обняла его, мне это показалось правильным. И я тоже заплакала, но даже в тот момент не могла не думать: «На самом деле, меня это не касается. Это просто ещё одна уловка тела, а я теперь от всего этого свободна».

Мы занимались любовью на третью ночь, что он провел дома. Я ожидала, что это будет сложно, большой психологический барьер для нас обоих, но это не так. И после всего, что мы проделали, почему так должно быть? Я не знаю, чего я боялась, некоторых табу на инцест, грохота в окнах спальни в критический момент, призрака-женоненавистника девятнадцатого века?

Ни на каком уровне, от обычного подсознательного до эндокринного, я не страдала от иллюзии, что Крис был моим сыном. Как бы не повлияли на меня за эти два года плацентарные гормоны, какие бы программы поведения они не запустили, по-видимому, силы и понимания, которые я приобрела, оказались достаточными, чтобы всё это разрушить.

Правда, его кожа была мягкой и гладкой, лишенная шрамов от десятилетия бритья волос. Он мог бы сойти за шестнадцатилетнего, но я не чувствовала никаких сомнений в том, что любой мужчина средних лет, который был достаточно богат, мог выглядеть аналогично.

И он целовал мою грудь не для того, чтоб попить молока.

В скором времени мы начали посещать друзей; они были тактичны, и Крис был рад этому. Хотя вдвоем мы счастливо обсуждали любой аспект процедуры. Шесть месяцев спустя он уже работал; его взяли на старую работу, но новая фирма переманила его (и они хотели, более молодо выглядевшего, сотрудника).

Кусок за куском была его жизнь собрана снова.

Никто, глядя на нас сейчас, не скажет, что что-то изменилось.

Но они были бы неправы.

Любить мозг, как если бы это был ребенок, было нелепо. Гусь может быть настолько глуп, чтобы считать своей матерью первое животное, которое увидит после того, как вылупится, но есть пределы тому, что примет на веру здравомыслящий человек. Итак, разум восторжествовал над инстинктом, и я преодолела свою неуместную любовь; при таких обстоятельствах, здесь и не было настоящей борьбы.

Однако, разрушив одну из форм порабощения, я считаю, что так же легко повторить этот процесс, распознать те же цепи в другом виде.

Все, что особенное я когда-то испытывала к Крису, очевидно для меня сейчас. Я до сих пор испытываю искреннюю дружбу к нему, я все еще испытываю страсть, но было что-то другое. Если бы не было, я сомневаюсь, что он был бы жив сегодня.

О, сигналы продолжают иногда прорываться; какая-то часть моего мозга все еще вырабатывает стимулы, возбуждая чувство нежности, но сейчас это столь же смехотворно, сколь неэффективно, как и методы низкопробного, выжимающего слезу кино. Я просто не могу больше этому доверять.