Фолькон стоял у камина и смотрел в огонь. Появление Бофранка он воспринял с изумлением.

– Вы осмелились явиться сюда? Зачем?

– Я вернулся и обязан сделать доклад по всей форме.

– Верно, гард, что стоит при входе, не видал приказа. Его накажут – посторонним нельзя входить в Фиолетовый Дом, кроме как по специальному вызову.

Говоря так, Фолькон дернул свисавший подле камина шнурок. Стало быть, где-то зазвенел колокольчик и сейчас прибудет наряд стражи, дабы арестовать Бофранка. Тимманс, видимо, успел очень многое.

– Прежде чем прибудет охрана, я просил бы вас выслушать меня, – сказал Бофранк, понимая, что более ничего не остается. – Вы знаете меня много лет, хире грейскомиссар. Я не имел нареканий за все эти годы службы, я был далеко не худшим… Верно ли, что вы даже не желаете выслушать меня?

– Я имею достаточно свидетельств о ваших деяниях, – сухо сказал Фолькон. – Однако… Говорите.

В этот момент как раз вошли гарды. Бофранк не оборачивался, но слышал, как отворились двери и лязгало оружие. Фолькон жестом отослал их обратно. Что ж, они будут ждать своего часа в приемной. В любом случае Бофранк вряд ли выйдет отсюда без их сопровождения…

– Прежде я хотел бы знать, что у вас есть против меня, точнее, что привез вам некий Тимманс, – с известной наглостью начал Бофранк.

– Вы хотите знать? Извольте, я скажу. Вы не добились никаких успехов в разрешении дела, ради которого вас послали, но это ерунда в сравнении с остальным! Вы якшались с богопротивными еретиками, с грязным колдуном и беглым чернокнижником, которого обязаны были бы выявить! Вы воспрепятствовали их аресту, более того – вы стреляли в миссерихорда, который затем умер от полученных ранений! Стало быть, вы еще и убийца.

Значит, Броньолус представил Фолькону самые страшные обвинения против Бофранка. Гаусберта была права: грейсфрате желал его смерти. Все, что ему было нужно, – подпись Бофранка в бумагах, а за тем конестабля умертвили бы. Тимманс был еще одной гарантией – на случай возможного возвращения Бофранка в столицу:

– Я полагаю, вы не знаете, при каких обстоятельствах я вынужден был стрелять в миссерихорда? – спросил Бофранк. Разумеется, он мог сказать правду, ведь стрелял Аксель, но что бы это изменило? – В меня целились из арбалета, хотя я и предъявил свои бумаги. К тому же оный миссерихорд был жив, когда я покидал поселок.

– А что с колдуном?

– Колдун и в самом деле был, но я призван разбирать дела светские, а не искоренять ересь. В этом случае помощь колдуна пришлась как нельзя кстати, ибо в деле, несомненно, замешаны некие тайные культы и силы…

– …И вы предпочли сотрудничество с колдуном помощи грейсфрате Броньолуса?! – гневно перебил Фолькон, и конестабль подумал, что человек, коего он многие годы полагал своим наставником, возможно, глуп и закоснел в своей глупости.

– Я действовал так, как следовало, – возразил Бофранк.

– И чего добились? – Фолькон помолчал. – Что ж, напишите подробный доклад. Я не вижу пока смысла задерживать вас, раз уж вы явились сами, притом столь явно. Отошлите стражу. Я жду доклад не позднее вечера. И еще… Ваш отец извещен.

В этом Бофранк и не сомневался – уж о таком-то его отцу обязаны были сообщить в первую очередь. Хорошо лишь, что Фолькон неожиданно смягчился. Впрочем:

Вернувшись в приемную, он крикнул гардам:

– Убирайтесь! Это приказ грейскомиссара!

Те, толкаясь, покинули комнату, а бледный секретарь смотрел на опального конестабля с испугом и восхищением одновременно, вероятно полагая видеть его уже не иначе как в оковах.

– Мой кабинет свободен? – спросил Бофранк.

– Да… х-хире прима-конестабль…

– Я буду там. Велите принести обед.

Верный Аксель ждал в коридоре.

– Они отобрали у меня ваш пистолет, хире Бофранк, – сказал он.

Всю оставшуюся часть дня Бофранк сочинял доклад. Он написал обо всем, о чем считал нужным, но не стал затрагивать ни действий молодого Патса, указав, что нюклиета случайно нашел сам, ни подробностей своего побега, солгав, что лишь чудом перебрался через горы. В то же время конестабль сделал все, дабы выставить в дурном свете грейсфрате Броньолуса и лжесвидетеля Фульде, отметил фактическую изоляцию от дел чирре Демеланта и трусость старосты и как мог изложил услышанное от нюклиета и старого Фарне Фога.