– Свежая? – для порядка усомнился Туманский.

На самом деле из рук этой очаровательной официантки он готов был съесть и рагу из дождевых червей.

– Само собой, – твердо заверила его та. – У нас всё свежее.

– Давайте, – кивнул Илья Андреевич, расправляя салфетку на коленях.

Девушка кивнула в ответ и поспешила на кухню. Писатель проводил ее задумчивым взглядом, гадая, как такая бабочка могла оказаться в муравейнике.

– Простите… – не выдержал он, когда официантка вновь появилась за его столом с подносом еды, – вы давно здесь работаете?

– Первый месяц и второй год, – непонятно ответила красавица и, улыбнувшись, пояснила: – Вообще-то я учусь в институте, а здесь подрабатываю во время каникул. В прошлом году работала все три летних месяца, а в этом только два получится, потому что еще практику надо на заводе пройти.

– И кем же вы будете по окончании института? – Туманский отчего-то искренне обрадовался тому, что эта принцесса оказалась не настоящей официанткой.

– Бакалавр химии по специальности химия твердого тела и химия материалов, – без запинки ответила русоволосая фея, сделав серьезное лицо.

– Ох ты! – искренне изумился фантаст и уважительно покачал головой.

– Принести вам что-нибудь еще? – девушка уже снова улыбалась, превратившись в приветливую работницу общепита.

– Нет-нет, спасибо, – ответил Илья Михайлович, погружая ложку в прозрачный бульон.

Он невольно подумал, что был несправедлив к этому краю. Все известные ему московские девушки этого возраста мечтали о карьере модели или свадьбе с олигархом (вернее, о том и другом вместе), а эта юная сибирячка собирается осваивать какую-то заумную профессию, да еще и подрабатывает на железной дороге в свободное время, наверняка чтобы оплачивать обучение или помогать родителям. Размышляя над очевидным превосходством молодой поросли провинции перед столичными финтифлюшками, он незаметно добрался до дна тарелки. Лапша оказалась вполне съедобной и почти примирила писателя с окружающей действительностью.

“Вот еще бы этот проклятый стук прекратился,” – подумал Туманский, всем телом ощущая неприятные вибрации поезда.

Словно в ответ на его невысказанную просьбу, механический питон замедлил ход и, после нескольких слабых толчков, остановился. Илья Михайлович почувствовал облегчение – ненавистное постукивание прекратилось. За окном виднелись тусклые фонари на перроне очередной маленькой станции. Туманский обхватил обеими руками кружку с остывшим чаем и с удовольствием вытянул ноги под столом, наслаждаясь короткой передышкой.

По укоренившейся писательской привычке он принялся незаметно разглядывать окружающих его людей, цепким взглядом отмечая интересные или необычные детали, которые потом можно будет вставить в книгу. К двум молодым людям с пивом присоединился третий, и звяканье бутылок стало громче. Пожилая пара уже завершила свой ужин и так же энергично и целеустремленно, как до этого поглощала еду, направилась к выходу из ресторана. Полный лысоватый мужчина и мальчик – несомненно отец и сын – тоже завершали трапезу. Отец заботливо подвигал салфетку своему пухлому отпрыску, пока тот с упоением выковыривал из чайной чашки размокшие дольки лимона.

Зрелище этой мирной семейной сцены внезапно отозвалось болезненным уколом глубоко в душе Ильи Михайловича, всколыхнув давно и, казалось бы, надежно упрятанные воспоминания.

“Почему у меня все было не так? Почему мой отец никогда не ехал со мной в поезде и не кормил поздним ужином…” – с горечью пронесся в мозгу вопрос, на который не было ответа.

Маленький Илюша Семечкин – такова была настоящая фамилия видного автора российской фантастики Туманского – обожал отца: такого сильного, доброго и все умеющего. К сожалению, обожание длилось недолго. Когда мальчику стукнуло четыре года отец, всегда регулярно выпивавший, пил уже так, что превратился в совсем другого человека: пьяного незнакомца, которому не было дела до жены и сына, да и вообще до целого света. Ко времени когда Илюша пошел в школу поезд жизни Михаила Семечкина уже стремительно летел под откос: периоды трезвости становились все короче и реже, постепенно сходя на нет, и уже ничто в облике этого опустившегося пьянчуги не напоминало того веселого и заводного парня, покорившего сердце Илюшиной матери. Отец постоянно пропадал из дома, возвращаясь лишь для того, чтобы устроить очередной скандал с рукоприкладством и утащить и продать за водку что-нибудь из уцелевшего имущества. Любовь к отцу увяла под напором всеразъедающего алкоголя, осталась лишь жалость. Жалость к непутевому покойному родителю, к состарившейся прежде времени матери и к себе, так рано лишившемуся нормальной отцовской поддержки.

Туманский поставил на стол опустевшую чашку и тяжело вздохнул.

“Я даже не могу вспомнить, когда видел его живым в последний раз, – с горечью подумал он, перебирая в памяти забытые годы. – Хотя нет, постой, помню!”

Перед его внутренним взором возникла отчетливая картинка. Жаркий июльский полдень в Кочине. Ему одиннадцать лет. Он лежит на крыше сарая и черный рубероид легонько царапает полоску голого тела на животе, между рубашкой и заношенными до дыр брюками. Крыша сарая – это их любимое место с другом Гариком, законно отвоеванное в схватке с семиклассником Вовкой Мурашовым. Лежа на крыше можно видеть весь небольшой двор их двухэтажного барака на восемь квартир, самому при этом оставаясь незамеченным.

Друг Гарик еще не появился. Он сейчас помогает матери на почте, и Илье приходится томиться на крыше в одиночестве. Вместо скучного и бездеятельного ожидания он предпочел бы постучать мячом об стенку, но стенка находится в опасной близости от дома Мурашова, мечтающего взять реванш за крышу, и без Гарика туда соваться не стоит.

Илья обводит скучающим взором пыльное пространство двора, разморенное под горячими лучами солнца. Ничего интересного. На веревке сушится белье суровой старухи Огарковой из второй квартиры. У перил крыльца дрыхнет черно-белый кот Барсик, принадлежащий ей же – первый драчун среди окрестных котов. Он лежит на боку, вольготно вытянув вперед сильные лапы. Жестоко обгрызенные уши и усы подрагивают в такт кошачьим сновидениям. Чуть поодаль от крыльца, в тени старого вяза, расположился дед Аксюта. Он тоже спит, развалившись на колченогом стуле и выставив вверх клочковатую бороденку.