— Даём вам десять минут. Не откроете — распилим двери!

Быть может, он недоплатил налогов или штрафов. Или отправил в глобальную сеть что-то неположенное, что пометили маркерами снующие по закоулкам Интернета полицейские программы-роботы. Или раздобыл запрещённую цензорами книгу. Или недостаточно долго смотрел на прошлой неделе телевизор. Или нечётко нарисовал галочку в бюллетене на выборах. Так или иначе, но за ним пришли. Рано или поздно за всеми приходят. Вот именно: рано или поздно. За ним пришли поздно. Иными словами, опоздали. Опоздали на одну книгу.

— Шеломов, мы знаем: вы там! Сведения проверенные.

Не исключено, что донёс сосед. Житель смежной квартиры. Или его жена. Супруги, чья спальня вон за той стеной. В комнатах этой семьи книг не найдёшь. Зато телевизоры гудят сутки напролёт.

— Не пытайтесь уйти в окно. Мы контролируем все входы и выходы!

Реплика охотника вызвала у Шеломова улыбку. Из верхнего ящика стола он вынул папку. Список прочитанных книг он вёл на бумаге, не в компьютере. Вёл много лет, со школы. С первого класса. С того самого дня, когда ему выдали в библиотеке читательский билет. Там, в библиотеке, одна тётенька посоветовала ему записывать названия и авторов прочитанных книг. Нынче Шеломову пятьдесят семь лет, и список прочитанного занимает у него пухлую папку, точно рукопись романа.

— У тебя пять минут!

Потный палец вдавливает кнопку звонка.

Развязав тесёмки папки, Шеломов, ощущая под ладонью шершавую гладь листа, записывает книгу за номером 14000 и за нею недочитанную книгу — за номером 14001.

Четырнадцать тысяч. Магические число, толстовское. Четырнадцать тысяч книг насчитал в библиотеке яснополянского сочинителя Иван Бунин.

Минувшей ночью по числу прочитанного Шеломов догнал Льва Николаевича.

— Три минуты! — В стальную дверь замолотили, забухали кулаки. Тяжело ударил ботинок. И снова с электрическим треском взревел звонок.

Большая часть четырёхкомнатной квартиры Шеломова, три комнаты, превращены в библиотеку, отданы бумажным книгам. От пола до потолка — книги, книги, книги, с любовью убранные на полки, за стёкла, охраняющие тома от нашествия пыли. Жилище своё Шеломов прозвал книжным домом.

— Две минуты, баран! — И полицейский добавил площадной брани.

Что за власть без ругани, арго, команд и окриков? Что такое власть, как не собрание организованных хулиганов?

В прихожую просочился табачный дым. Когда на площадке курят, от дыма не спасают и двойные двери.

— Ещё минута, тупица!

Соседи за стеной, конечно, наслаждаются скандалом. Ждут, когда подозреваемого (или уже обвиняемого?) выволокут на лестницу, приложат дубинками и закуют в наручники.

Четырнадцать тысяч. Та женщина из библиотеки, что научила его записывать на листках имена прочитанных книг, была умницей, мудрым была человеком, глядящим в звёзды.

— Тридцать секунд, кретин! Савельев, жужжалку!

— Есть, товарищ капитан! Расчехляю!

Встав посреди самой большой библиотечной комнаты, Шеломов с удовольствием оглядел книжные полки, опоясывающие стены, задержал взгляд на знакомых корешках за голубоватыми стёклами. Странное ощущение, подумал он. Ощущение прощания. Это, конечно, инстинктивное. За окном занимался рассвет. Собираться, класть в чемодан главные книги, хватать необходимые вещи, рассовывать по карманам деньги, документы, банковские карты ему ни к чему.

Он закрыл глаза и представил, как всё произойдёт.

И оно произошло.

II

Обладавший завидной реакцией капитан успел схватить Савельева за шиворот. Тот, вооружённый жужжалкой, вскрывающей двери как консервные банки, сделал по инерции шаг и, как показалось Бухтееву, едва не сорвался в распахнувшуюся пропасть. Жужжалка Савельева что-то задела, рассыпала сноп огненных искр, взвизгнула и заглохла. Обнимающий Савельева капитан и третий полицейский, Оськин, отпрянули от белой черты, возникшей в точности там, где прежде путь им преграждало стальное дверное полотно. Локти Оськина стукнулись о соседнюю дверь, закрывавшую квартиру на краю площадки. Охнув от боли, полицейский выронил дубинку, и та покатилась по ступенькам.

От порога, за которым полицейские рассчитывали сцапать подозреваемого, и до плинтусов соседских квартир, лишившихся стен, проступили, а потом ясно обрисовались мерцающие белые грани стереометрической фигуры. Нутро жилья гражданина Шеломова точно охватили светодиодным шнуром. Пространство, занимаемое ранее квартирой, быстро заполнял полупрозрачный молочный туман, прибывавший из ниоткуда.

У стены слева — вернее, у светящейся линии, обозначавшей стену, ведь обои, штукатурка, кирпичная кладка бесследно исчезли, их будто аккуратно срезали и унесли, — стояли и моргали соседи, таращились на невиданное. Муж и жена. Она в ночной рубашке, с раскрытым ртом, с распрямляющимися примятыми кудряшками, он в майке, семейных трусах, с вывалившимся поверх трусов животом. И тоже с раскрытым ртом. У кой-кого не задалась суббота! Мужчина в майке закрыл рот и дотронулся до клубов тумана. Полицейский заметил, как пальцы его упёрлись во что-то, согнулись. Нащупав невесть что, он отдёрнул руку.

Капитан Бухтеев задрал голову. Сосед с верхнего этажа стоял босыми ногами на расстелившемся вместо пола полупрозрачном тумане, обведённом мерцающими нитями. Словно декоратор на Новый год постарался! Только Новому году в июне делать нечего. Босой человек перебирал пальцами ног — это капитан видел ясно. Потом житель верхнего этажа присел и коснулся тумана рукой. И взял да прошёлся по невидимой плоскости. Любопытный!

— Что это? — спросил он непонятно у кого.

— Мне откуда знать? — ответил Бухтеев. Он вдруг осознал: подозреваемого-то он не задержал. То есть упустил. То есть от начальника отдела ему влетит. И что он напишет в рапорте? Гражданин Шеломов растворился вместе со своей жилплощадью, превратился в зыбкий туман? Придётся, видимо, вызывать ФСБ. Пусть кремлёвские ищейки наберут туману в коробки, пройдутся лазерами по невидимым стенам, ковырнут инструментом мерцающие грани и напустят сюда секретных учёных!