Я смотрел на себя в зеркало, на хмурого, на потрёпанного себя, тяжело дышал, опёршись руками об идеальную раковину, а перед глазами вставала та самая квартирка. Такая сумрачная, которая должна была быть неуютной, но оказавшаяся совершенно тёплой, светлой даже при отсутствии достаточного количества ламп. Там всегда было невероятное смешение запахов, много пара в крохотной кухоньке, куча вещей и минимум пространства. А ещё там был чердак с посредственным видом на дорогу и дома, но были там и фигурки, и белый медовый чай, и аромат цветочных духов, который, наверняка, сейчас уже испарился.

Прошло уже больше трёх дней, и только сейчас полиция решила действовать. Идиотские законы, идиотская система.

— Чёрт! — я ударил кулаком по раковине и моментально сморщился от боли. — Чёрт, чёрт, чёрт! — забарабанил я, насколько мне хватало сил, и с каждым разом боль будто отступала. Я тогда не думал о том, что потом мои руки будут украшать синяки, я не думал о том, что будет после. Я думал лишь о том, что же произошло, и я отказывался в это верить.

— Флеминг, открой, пожалуйста! — до меня донесся голос матери по ту сторону двери. Я не хотел показывать ей всё то, что со мной происходило. Ведь теперь из зеркала на меня смотрел разъярённый, ещё более взлохмаченный я. Я не плакал, как слабак, а горел от злости. Мне вдруг захотелось с одного размаху разбить это стекло к чертям. Хорошо, что я сдержался, вновь услышав просьбы матери. Я устало провёл рукой по лицу и высушенными губами прошептал сам себе:

— Всё будет хорошо. Или она вернётся сама, или я найду её.

Мне было достаточно ещё нескольких секунд, чтобы умыться водой из крана, поплескать её на помятое лицо, вдохнуть воздуха полной грудью и, наконец, отворить дверь матери. Она едва не бросилась ко мне с объятиями, похожая на встревоженную птицу, у которой забрали птенца. Что-то всё же остановило её, и она впала в ступор. Возможно, что-то в моём болезненном взгляде, моей молчаливости и недвижимости. Она испуганно озиралась по сторонам, видимо, пытаясь найти следы какого-то преступления, но тут было чисто: только я и мысли. Лишь кулаки, которые жгли нестерпимой болью, начавшие покрываться пятнами, свидетельствовали о том, что что-то было.

— Я пойду в школу, мам, — сказал я тихо, глядя ей прямо в глаза. В любое другое время я бы стал утешать мать, просить её успокоиться, когда видел, что брови её лезли на лоб, серые глаза были распахнуты до невозможности, а сердце билось так, что я норовил его услышать. Сейчас утихомирить нужно было меня, но я не нуждался в чьей-либо помощи, мне только было нужно вынырнуть из ванной и вернуться в свою комнату.

Отец ушёл, мать, кажется, оставила меня в покое и теперь где-то застыла, стихла, а я опять очутился в завешанном плакатами и рисунками помещении с большими окнами, выходившими на центр городка — каменную серую площадь с пышными фонтанами и деревянными скамьями. Солнце ярко слепило прямо в комнату, отчего приходилось жмуриться, пока я не догадался закрыть окно кофейными занавесками. Вмиг стало темнее, и меня окружила одна большая тень, как дома у Цукерманов.

Чёрт.

Подумав об этом, я тут же сдёрнул занавески одним движением руки, вернув комнату в царство солнечных лучей. Ткань полетела на пол, образовав кучу мятого полотна. Кровать моя ещё не была застелена, и складывалось впечатление, что всё утро я потратил на то, чтобы развести в собственном доме беспорядок. Хотя мне было всё равно. Даже тогда, когда я бросил короткий взгляд на часы, показывавшие половину девятого, что значило — я уже как четвёртый день опаздывал в школу.

Пусть так, но от занятий меня всё же никто не освобождал, и мне пришлось собраться с огромной скоростью, проигнорировать завтрак и урчащий желудок и выйти из дома на улицу, прямо под яркий свет солнца. Пока я шёл, мне постоянно попадались улыбающиеся люди, деревья, изобилующие разноцветными осенними листьями, много света и как можно меньше — унылых типов, коим был сейчас я. Наверное, просто мир решил надо мной поиздеваться, выплюнуть в меня радугу красок и целый спектр душистых ароматов от прохожих. Ни одного грязного потасканного тела, ни одного поломанного судьбой, всё только радость и умиление. В то время, как из меня рвался серый ливень. Я был готов в любой момент сбежать отсюда. Хорошо, что вскоре я перешагнул черту людных, по нашим меркам, улиц и очутился в обыкновенно тихих и скромных уголках города. Там людей всегда было мало, только неказистые маленькие домики по бокам и подобные им магазинчики молчаливо взирали на проходивших мимо. Здесь я мог чувствовать себя в безопасности и так, словно все обо мне забыли. Никто не давил, ничто не давило. Только оказавшись в школе, я вновь почувствовал на себе множество ненужных взглядов, меня окутывали шёпот и голоса. В самый разгар перемены я прирос к полу в середине коридора, не могущий двигаться, даже повернуть голову куда-либо. Я застыл так, не отрывая взгляда от пола, словно провинился за что-то и теперь не мог поднять глаза на обиженного мной человека.

Проходя мимо, кто-то довольно сильно толкнул меня острым плечом, и лишь тогда я взглянул вверх, заметив подружек Саванны, и их вид прошёлся острым лезвием по сердцу. Одна из них, та чёрненькая и худощавая, обернулась, чтобы одарить меня холодным взглядом из-под тёмных густых ресниц. Как будто это я только что толкнул её, как будто это я был в чём-то виноват.

— Не обращай внимания. Рейн не любит новеньких в компании, — прозвучало над самым ухом, и я вмиг расслабился, когда понял, что это был не кто иной, как Вестер. Я развернулся в его сторону и попытался выжать из себя улыбку. — Тем более, если этот кто-то близко общался с Саванной, — он усмехнулся.

— У неё есть причины меня ненавидеть, — горько изрёк я, сдвинувшись с места и направившись вслед за одноклассником в кабинет.

— Ты имеешь в виду то, что ты был последним, кто видел Саванну? — спокойно спросил Вестер.

Я медлил.

— Да ладно, расслабься, — он хлопнул меня по плечу. — Скажу тебе по секрету, моя сестра не так проста, как может показаться, и это не первый раз, когда она убегает из дома.

— Правда? — я не поверил сказанному. В ответ Вестер звучно рассмеялся, что немало меня удивило. Глаза его вновь превратились в чёрные бусины, а уголки губ потянулись чуть ли не к ушам.

— Конечно. Думаешь, был бы я так весел, если бы это случилось впервые. Не волнуйся, друг, — какой я был ему друг? — Она скоро вернётся, я это тебе, как её брат, говорю. Тем более, — он остановился на секундочку, чуть насупившись и зайдя в гоготавший, как обычно, класс, — что она сказала тебе перед тем, как убежала?

Да, об этом я повторял ему уже раз сто.

— Жди меня дома, — я закатил глаза и прошёл к нашей парте. Не мог понять одного: как Вестер мог так спокойно относиться к подобным выходкам, пусть даже привычным? Пожалуй, к нему, а не ко мне в первый же день должна была подойти мисс Уивер, наш психолог.