– Меня забавляет людское безрассудство.

– Сын Лаэрта насмехается над нами! – То был здоровяк Аякс, сжатый кулак – размером с мою голову.

– Сын Теламона, ни в коем случае.

– Что же тогда, Одиссей? В кои-то веки говори прямо. – Теперь даже я расслышал недобрые нотки в его голосе.

Одиссей снова пожал плечами:

– Ты заполучил и славу, и богатства, но то была рискованная игра. Каждый из этих мужей достоин руки твоей дочери, и каждому это известно. Так просто они не отступятся.

– Все это ты уже говорил мне с глазу на глаз.

Сидевший подле меня отец напрягся. Тайный сговор. Лицо омрачилось не у него одного.

– Верно. Но теперь я знаю, как разрешить это затруднение. – Он вскинул руки, в них ничего не было. – Я не принес тебе даров, и я не сватаюсь к Елене. Я, как уже было сказано, царь над камнями и козами. И за предложенное мною решение я жду лишь той награды, о которой уже тебя попросил.

– Говори свое решение, и награда твоя.

И снова еле заметное движение на помосте. Одна из женщин рукой задела подол соседки.

– Изволь же. Я думаю, Елене надлежит самой выбрать себе мужа. – Одиссей замолчал, ожидая, пока стихнут изумленные перешептывания: в таких делах мнения женщин не спрашивали. – Тогда никто не сможет ни в чем тебя упрекнуть. Но выбрать его она должна здесь и сейчас, дабы нельзя было обвинить ее в том, что она последовала твоему совету или наставлению. И еще, – он воздел палец кверху, – перед тем как она сделает свой выбор, все собравшиеся здесь мужи должны принести клятву: не оспаривать выбор Елены и встать на защиту ее мужа от каждого, кто на нее посягнет.

В зале стало неспокойно. Приносить клятву? Да еще по такому неслыханному поводу – женщина выбирает себе мужа. Это было подозрительно.

– Хорошо.

Тиндарей с непроницаемым лицом повернулся к сидевшим на помосте женщинам.

– Елена, ты принимаешь это предложение?

Голос у нее был низкий, красивый, и он разлетелся по всем уголкам залы:

– Да.

Больше она ничего не сказала, но сидевших рядом со мной мужчин охватила дрожь. Даже я, ребенок, и тот ощутил ее, а ощутив, подивился могуществу этой женщины, которая, даже будучи упрятанной под покрывало, могла воспламенить толпу.

Нам всем вдруг вспомнилось, что кожа ее, по слухам, золотистая, а глаза – темные и сверкающие, будто гладкий обсидиан, на который мы обменивали наши оливки. В тот миг за нее можно было отдать все дары, лежавшие в центре залы, и не только. За нее можно было отдать все наши жизни.

Тиндарей кивнул:

– Тогда быть посему. Все, кто пожелает принести клятву, пусть поклянутся сейчас.

Послышалось недовольное бормотание, чьи-то полусердитые голоса. Но никто не ушел. Голос Елены, покрывало, мягко вздымающееся с каждым ее вдохом, приковали нас к скамьям.

Мигом призвали жреца, который подвел к алтарю белую козу. Куда более подходящий выбор, чем бык, который мог неприглядно залить каменный пол хлещущей из горла кровью. Животное умерло легко, жрец смешал его темную кровь с золой кипарисовых ветвей из очага. В чаше зашипело, звук вышел громким посреди тишины.

– Ты первый, – указал Тиндарей на Одиссея.

Даже мне, девятилетнему, и то было понятно, как ловко он это придумал. Одиссей уже дал всем понять, что он слишком умен. Наши непрочные союзы держались только на том, что ни один человек не мог быть могущественнее другого. На лицах царей я увидел ухмылки, удовлетворение; Одиссей не избежит им же сработанной петли.

Одиссей скривил рот в полуулыбке:

– Разумеется. С превеликой радостью.

Но я догадался, что он говорит неправду. Пока приносили жертву, я смотрел, как он вжимался в тень, словно надеясь, что о нем позабудут. Но теперь он встал, подошел к алтарю.

– Но помни, Елена, – Одиссей протянул было жрецу руку, но остановился, – я приношу клятву как соратник, не как жених. Ты никогда себе не простишь, если выберешь меня.

Говорил он шутливо, по залу прокатились смешки. Мы все понимали, что лучезарная Елена не возьмет себе в мужья царя бесплодной Итаки.

Одного за другим жрец призывал нас к очагу, метил наши запястья кровью и пеплом, связывая нас будто цепью. Я проговорил нараспев вслед за ним слова клятвы, вскинув руку так, чтобы все ее видели.

Когда последний муж вернулся на свое место, Тиндарей встал.

– А теперь, дочь моя, делай свой выбор.

– Менелай.

Она сказала это безо всяких колебаний, поразив нас всех. Мы готовились к долгому напряжению, нерешительности. Я повернулся к рыжеволосому мужу, вскочившему со своего места с широкой улыбкой на лице. В приступе бурной радости тот молотил по спине своего молчаливого брата. На лицах остальных я заметил гнев, разочарование, а кое-где и горе. Но никто не потянулся к мечу, кровь толстой коркой засыхала у нас на запястьях.