Шрифт:
Когда выяснилось, что картинка – фотожаба, сляпанная с помощью простейшей компьютерной программы, журналисты со всей страны принялись названивать спортивному директору «Бьорнстад-Хоккея»:
– Почему вы не выражаете поддержку игроку-гомосексуалу? Почему отказываетесь от радужных шлемов?
Петер Андерсон пытался объясняться с ними, толком не зная, что говорить. Ситуация развивалась стремительно. Под конец Петер уже не отваживался брать трубку.
Но когда журналистка из местной газеты позвонила Ричарду Тео и спросила, что он думает насчет «турбулентности» вокруг «Бьорнстад-Хоккея», у Тео, разумеется, наготове был самый простой из всех простых ответов:
– Я считаю, что не следует смешивать хоккей и политику. Пусть парни просто играют.
В последние дни это слышалось все чаще. «Пусть парни просто играют!» Вот только для разных людей эта фраза означала разное.
В доме слышалось только тихое пощелкивание: компьютерная мышка, клавиатура. Лео сидел у себя, как всегда уткнувшись в экран, так что остальной мир исчез. Мая завидовала тому, как брат умеет сбежать от происходящего.
– Чем занимаешься? – задала она дурацкий вопрос.
– Играю.
Мая задержалась в дверях; она открыла рот, чтобы ответить, но не придумала что. Поэтому она закрыла дверь и ушла на темную кухню. Наверное, Лео по ее шагам понял, что что-то не так, либо младшие браться знают что-то такое, что не дано остальным людям, но только он оторвал взгляд от экрана и крикнул:
– Хочешь тоже поиграть?
32
А потом он взял ружье и ушел в лес
Хоккей – игра проще некуда, если смотреть на нее с трибуны. Легко рассуждать, кому и как следовало действовать, когда уже знаешь, что все, что было сделано, не помогло.
Петер ехал в ледовый дворец, ничего вокруг не видя, точно в туннеле. Телефон все разрывался, Петер не отвечал. Он позвонил Беньи, но тот не ответил. Петер открыл почту, и на него обрушилась лавина.
Петер согнулся, ослепнув от мигрени, не в силах вздохнуть. Несколько минут ему казалось, что это инсульт. Он отлично помнил, какие гнусные письма стали приходить, когда Мая заявила в полицию на Кевина. Все пошло по новой.
Большинство высказывалось не напрямую – писавшие употребляли слова вроде «отвлекающие факторы» и «политика». «Петер, мы просто не хотим, чтобы в клубе появились отвлекающие факторы и политика. Тем более сейчас, перед игрой с «Хедом»!» Конечно, все эти люди хотели как лучше. «Может быть, мальчику лучше было бы… ненадолго прерваться? В его же интересах? Вы же знаете, как некоторые люди… реагируют… конечно, не мы, но есть и другие, а их реакция, Петер, может оказаться негативной! Мальчику мы желаем только добра!» Разумеется. Большинство твердило: «Пусть парни просто играют!»
Только не все.
Но одно письмо выбивалось из общей массы. Прислали его родители одного из игроков детской команды; приложение содержало фотографию, сделанную в раздевалке основной команды. Однако на фото был не Беньи, а была Элизабет Цаккель; подавшись вперед, она осматривала… член Бубу. Возможно, поначалу это казалось безобидной шуткой, но кто-то из игроков основной команды успел сделать снимок. Неведомо кто выложил его в сеть, а следом пришло еще одно письмо с той же фотографией, уже от других родителей. Потом еще. «Сначала учитель, который спит с учениками, потом учительница, которая учит учеников драться, а теперь еще и ЭТО???!!!»
И пошло-поехало: сначала имейлы, полные тревоги. Потом – ненависти. Дальше – угрозы. Наконец в почту Петера упала анонимка: «Если эта сучка и этот пидор проведут еще хоть одну тренировку с «Бьорнстадом», пеняйте на себя!!!»
Все мы задним умом крепки; хоккей простая игра, если смотришь с трибуны. Если бы у Петера не было дочери, которую весной выставили врагом целого хоккейного клуба, он бы, может быть, сейчас среагировал разумнее. Или глупее. Но теперь его разрывали инстинкты, поэтому Петер в конце концов распечатал совместный портрет Цаккель и Бубу, отыскал тренера на ледовой арене и заорал:
– Цаккель! Что, мать ва… ЭТО ЧТО ТАКОЕ?
Цаккель в одиночестве била клюшкой по шайбам. Она спокойно подъехала к бортику и прищурилась на изображение.
– Это я. Это – Бубу. А вот это – как бы писюн.
– Но вы… это… что вообще…
Цаккель постучала клюшкой по льду. Пожала плечами:
– Вы же сами понимаете. Хоккейная команда проверяет нового тренера на прочность. Это все между ними и мной.
Петер схватился за голову так, словно та лопнула, а он склеил ее и теперь ждет, когда схватятся швы.
– Цаккель, прошу вас, все это больше не только между вами. Кто-то выложил фотографию в сеть! И весь город сейчас…
Цаккель невозмутимо ковыряла изоленту на клюшке.
– Я тренер хоккейной команды, а не мэр. Проблемы города – это проблемы города. Мы в ледовом дворце, мы играем в хоккей.
Петер застонал:
– Цаккель, общество устроено совсем не так! Люди будут говорить об этом, как о… они не привыкли к… сначала Беньи, а теперь история с вами и вот этим…
– Писюном? – заботливо подсказала Цаккель.