– Этот беломраморный алтарь в готическом стиле создан еще 1317 году…

– Мамма мия, какая древность… – прошептала Кьяра.

– На самом деле, его создавали на протяжении двух веков мастера из Кампьоне. В XVIII веке он приобрел элементы барокко за счет скульптур библейских персонажей.

Мы обошли все алтари, а их там целых шесть, три из которых – работы Томмазо Родари. Я постарался вспомнить все, что знал об этих алтарях из двух моих посещений этого собора в предыдущие периоды. Потом мы долго рассматривали лепнины на куполе – произведения Франческо и Агостино Сильва, а также неоклассические скульптуры, выполненные Помпео Маркези. Ну и, разумеется, гобелены XVI и XVII веков мастеров из Феррары, Флоренции и даже Антверпена, а также картины Бернардино Луини и Гауденцио Феррари.

Мы бродили по собору достаточно долго, хотя в обществе Кьяры у меня совершенно пропало ощущение времени. Мне казалось, что прошло всего минут пять, и в то же время, что прошло несколько часов. Лишь чувство голода заставило меня вспомнить о приземленных потребностях и предложить ей, наконец, покинуть собор и где-нибудь пообедать.

Когда мы вышли на улицу, я понял, что день уже превращается в вечер, и нам надо поспешить, если мы хотим забраться на маяк и в приличное время вернуться в Фопполо. Разумеется, Кьяра сразу сказала, что хочет попробовать что-нибудь типичное для этих мест. Потому я решил предложить ей missoltini – это озерная итальянская финта, которую ловят в мае, потом сушат на солнце и консервируют, выдерживая рыбки слоями с лавровыми листьями в деревянном сосуде под прессом в течении нескольких месяцев. Потом эти рыбки немного поджаривают в гриле с маслом и уксусом и подают с полентой и красным вином.

Выйдя из ресторана, мы направились к фуникулеру и сели в кабинку вагончика, который начал поднимать нас на гору Брунате. Город с красными крышами неспешно удалялся, становясь игрушечным и словно прячась в объятиях холмов.

Потом мы еще долго, почти час, карабкались вверх к маяку. Естественно, что когда мы туда добрались, маяк был уже закрыт, потому что зимний вечер уже начал набрасывать на холмы свое тонкое сиреневое покрывало ранних сумерек. Мы стояли там совсем одни, а перед нами лежала головокружительная панорама, тянущаяся до самого горизонта, который неровной линией рисовал границу между небом и землей. Казалось, что мы парим над окрестностями, словно свободные чайки, и от этой мысли меня переполнило ощущение легкости и мечтательности. Я даже забыл, что хотел сделать парочку красивейших фотографий местности с высоты полета чайки.

Но потом я встретился взглядом с Кьярой. Он был до краев переполнен влюбленностью. Я не имел права даже на секунду подумать, что это хоть как-то связано со мной, потому усиленно уговаривал себя, что она влюбилась в эти умопомрачительные пейзажи. Но внутри меня создалось сумасшедшее напряжение. Я был словно наэлектризован, и мне начало казаться, что если сейчас зажглась бы спичка или зажигалка, я бы вспыхнул. И источником такой вспышки могло быть ничего не значащее прикосновение…

– Сфотографируй меня, пожалуйста, – прервала Кьяра мои бурные мысли, передавая мне свой телефон.

Когда я протянул руку, чтобы взять телефон, я коснулся – случайно – ее руки. Возможно, это был эффект присутствия на земле человека, который изобрел электричество, но внутри меня произошел электрический разряд. Казалось, что через нас пробежал импульс тока, как это бывает в фантастических фильмах. По спине у меня организованно помчались наперегонки мурашки. Мы стояли, держась за этот ее телефон и соприкасаясь пальцами, похожие на опоры линии высоковольтной электропередачи, между которыми через руки – как через провода – бежит ток высокого напряжения. И как эти опоры, мы были обречены всегда стоять на расстоянии друг от друга…

– Завтра ты уедешь, так и не покатавшись по моей вине по опасным склонам, – сказала мне Кьяра, когда мы на следующий день шли к подъемнику. – Я не могу этого допустить. Я готова к крутому спуску.

Я оценивающе посмотрел на нее. Она действительно неплохо каталась, но рисковать ее здоровьем я не мог. Если с ней что-нибудь случится, я, скорее всего, сойду с ума. С другой стороны, раз она готова, то все равно отправится на эту трассу, едва я уеду. Поэтому для моего спокойствия будет лучше, если она совершит спуск под моим присмотром.

Мы стояли на вершине «красной» трассы, готовые броситься вниз. На вершине того самого склона, где мы встретились с ней впервые… На несколько мгновений меня накрыла нестерпимая ностальгия. Я внимательно и тревожно посмотрел на нее. Я боялся за нее. Но я верил в нее.

Я дал ей последние напутствия и ринулся вниз. Резко затормозив у самого подножия, я махнул ей рукой, разрешая тем самым съезжать. С замиранием сердца я наблюдал за тем, как она совершает свой первый спуск после моего обучения.

Она достойно преодолела этот спуск и в порыве радости повисла на моей шее, переворачивая мне внутри все вверх дном радостным смехом и ликующим взглядом своих счастливых глаз. Я с трудом сдерживался, чтобы не зайти в такую глубь в наших отношениях, из которых будет очень сложно выбраться. Мне осталось держаться один день, и я был намерен оставаться сильным. Внутри у меня разразилась такая буря, что колени стали ватными, будто это я преодолел свой первый спуск. И я спрашивал сам себя, как собираюсь кататься на таких дрожащих ногах.